Кровавая кицунэ

Попытка Её притащили обратно, как трофей. Тобирама нёс её на плече с той же лёгкостью, с какой уносил. Иоширо рванулся, когда увидел её — белое лицо, запавшие глаза, кровавая дорожка от разбитой губы, стекающая по подбородку. Но охрана прижала его к земле, и он только хрипел сквозь зубы, глядя, как сестру бросают на сырую землю рядом с ним. Минори не издал ни звука. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели, а верёвка на запястьях впилась в кожу. Его взгляд был тяжёлым, липким — он смотрел на Тобираму, запоминая каждую черту этого лица. — Она жива, — коротко бросил Сенджу. — На сегодня всё. И ушёл. Ночь наступила быстро. Лес потемнел, залился синевой, а потом и чернотой. Где-то у костра переговаривались стражники — двое, скучающие, перекидывающиеся шутками. Им было скучно. Пленники не бегут. Куда им бежать? Юки лежала неподвижно. Её дыхание было поверхностным, почти незаметным. Глаза открыты, но пустые — устремлены в небо, где между ветвей дрожали редкие звёзды. Она не реагировала, когда Иоширо позвал её шёпотом. Не повернула голову, когда отец коснулся её плеча. — Юки, — позвал Иоширо, в голосе сквозил страх. — Юки, ты слышишь меня? Тишина. И вдруг она шевельнулась. Медленно, почти по-змеиному, не привлекая внимания. Её глаза — те самые, пустые, небесно-голубые — сфокусировались где-то в темноте за пределами костра. Она посмотрела на верёвки у себя на руках. Потом — на отца. Потом — на брата. — Я уйду, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Одна. Если получится — приведу подмогу. — Ты ранена, — прошипел Иоширо. — Ты даже стоять не можешь. — Могу, — сказала она, и в голосе её прозвучала та же сталь, что и на допросе. — Я должна. Минори перехватил её взгляд. Он хотел сказать «нет». Хотел приказать остаться, чтобы не рисковать, не лезть в пекло. Но он видел её глаза. Он знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который уже всё решил. — Будь осторожна, — сказал он. — И не попадись. Она кивнула. — Час спустя, когда луна скрылась за тучами, а стражники начали клевать носом, Юки сделала свой ход. Она не была шиноби в том смысле, в каком им был отец или Иоширо. Она не умела пользоваться чакрой по-настоящему. Но она умела ждать. Умела исчезать. Умела быть тенью — этому её научили годы в борделе, где каждый шаг мог стать последним, а каждое слово — смертельным. Она работала с верёвками долго — почти час, скрывая движения под одеялом, которое ей дали. Пальцы — сломанные, опухшие — не слушались, но она заставляла их двигаться. Стискивала зубы, когда боль пронзала руку до локтя. Пот выступил на лбу, смешиваясь с запёкшейся кровью. Наконец, верёвка ослабла. Она выскользнула из пут. И сразу — тихо, почти беззвучно — поднялась на ноги. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные точки. Она устояла. Сделала шаг. Второй. Иоширо смотрел на неё, затаив дыхание. Минори — не оборачиваясь. Она двинулась между теней. Миновала спящего стражника, обошла костёр, прошла мимо третьего — того, что дремал, прислонившись к дереву. Её босые ноги ступали по мху, по корням, по влажной траве. Ни звука. Она почти дошла до линии леса. Ещё десять шагов. Пять. Три. И тут — треск сухой ветки под её ногой. Резкий, громкий, как выстрел среди ночной тишины. — Стоять! — взревел стражник, вскакивая. Она рванула. Все силы, вся злость, вся боль — в беге. Ветки хлестали по лицу, тело кричало, но она бежала. Лес мелькал, становился гуще, темнее. Она слышала за спиной топот погони. Голоса. Свист кунаев, проносящихся рядом. Она споткнулась о корень. Упала. Вскочила. Снова побежала. Но впереди из темноты выросла фигура. Белая. Высокая. С развевающимися волосами и холодными красными глазами, которые светились даже в темноте. — Зря, — сказал Тобирама, почти ласково. — Очень зря. Она не успела даже выдохнуть. Удар в живот — такой силы, что воздух вылетел из лёгких, и она сложилась пополам, хватая ртом пустоту. Второй удар — по голове, от которого мир перевернулся, усыпался искрами и погас. Она упала лицом в грязь. В последний миг, проваливаясь в темноту, услышала: — Я же говорил. Терпения у меня мало. — Она очнулась от холода. Воды — много воды, ледяной, обжигающей. Её держали за волосы, окунув с головой в реку, и когда она начала захлёбываться, резко вытащили обратно. Кашель. Тошнота. Вода лилась из носа, изо рта, заливала горло. Она стояла на коленях у реки, согнувшись, и судорожно дышала. Руки — снова связаны. Ноги — тоже. Мокрые волосы прилипли к лицу, закрывая обзор. Рядом стоял он. Смотрел сверху вниз. — Ты попыталась сбежать, — произнёс он спокойно. — Это была глупость. Ты думала, я не услышу? Что я сплю? — Он наклонился, схватил её за подбородок и заставил смотреть вверх. — Я всегда слышу. Юки плюнула ему в лицо. Кровью, водой, слюной. Тобирама не дрогнул. Только медленно вытер щёку рукавом. — Умрёшь, — сказал он так же спокойно. — И медленно. Ты хотела геройской смерти? Получишь. Он развернулся и крикнул кому-то в темноту: — Привяжите её к дереву. На солнце. Ни воды, ни еды. И пусть смотрит, как мы допрашиваем её отца. Юки подняла голову. Сквозь мокрые пряди она увидела, как он смотрит на неё. И в его глазах — ничего. Абсолютно ничего. Она проиграла. И знала это. ---