Кровавая кицунэ

Минори шёл по вечернему селению. Солнце уже село за деревья, оставив небо в грязно-лиловых разводах — как синяк. В домах зажигали светильники. Пахло дымом и варёным рисом. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись женщины, ещё не знающие, что завтра их мужья уйдут. На душе скребли кошки. Меч деда тяжело оттягивал пояс. Минори то и дело поправлял его — непривычно. Он не носил оружие уже семь лет. Семь лет. Достаточно, чтобы отвыкнуть. Недостаточно, чтобы забыть, как убивать. Он зашёл в дом. Тихо. Слышно только, как дышат стены и потрескивает масло в светильнике. Дети уже спали. Двойняшки — в люльке, прижавшись друг к другу. Иоширо — на боку, раскинув руки, с мокрыми щеками. Видимо, опять плакал перед сном. Жина сидела на футоне, поджав ноги, и поглаживала небольшой живот. Заметив мужа, улыбнулась — устало, но тепло. Спросила одними глазами. Минори медленно подошёл. Сел рядом. Взял её руку. — Завтра на рассвете, — сказал он тихо. — Я в отряде Таджимы. Личная охрана. Жина не заплакала. Не ахнула. Просто замерла на мгновение — как зверь, который услышал опасность, но ещё не понял, откуда. — Надолго? — спросила она ровным голосом. — Не знаю. — Ты вернёшься? Он не ответил. Только сжал её пальцы. Жина выдохнула — и в этом выдохе было всё: и страх, и горечь, и любовь, и злость на мир, который забирает мужей. — Я буду ждать, — сказала она твёрдо. — Хоть сто лет. Хоть всю жизнь. Но ты вернись, Минори. Слышишь? — Слышу. Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. В дверях появилась фигура. Маленькая. С распущенными иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами, которые в темноте казались почти светящимися. Юки. — Папа, — тихо сказала она. Не спросила. Позвала. Минори протянул руки, и дочь метнулась к нему — обхватила за шею, прижалась всем телом, словно хотела вплавиться в него, остаться там, где её никогда не смогут отнять. — Папа, — повторила она в его плечо. Может, в ней и была какая-то острота характера. Может, она и казалась старше своих лет. Но сейчас — в этот момент — она была просто маленьким ребёнком, который чувствовал, что что-то не так. Который проснулся от тревоги. Который боялся, что если не обнимет сейчас, то завтра будет поздно. Минори гладил её по голове и чувствовал, как в горле встаёт ком. — Всё хорошо, — прошептал он. — Всё будет хорошо. Ложь. Самая главная ложь, которую может сказать отец. Но он не мог иначе. В конце концов он отнёс её на футон. Укрыл. Поцеловал в лоб. Юки уже не спала — смотрела на него широкими глазами, но молчала. Только схватила за палец, когда он попытался убрать руку. — Я приду, — сказал он. — Обещаю. Дочь разжала пальцы. Минори вернулся к Жине. Лёг рядом. Они не спали. Просто лежали, слушая дыхание детей и собственные сердца. Он ушёл на рассвете. Не смотря на слёзы жены. Не смотря на то, что двойняшки проснулись и заплакали, словно чувствуя. Не смотря на Иоширо, который выбежал во двор босиком и замер, не решаясь подойти. Юки стояла в дверях. Не плакала. Смотрела, как отец уходит по дорожке между тории, туда, где небо начинало сереть. — Вернись, — прошептала она ветру. Ветер не ответил. Минори ушёл. Он ещё не знал, насколько это затянется. Не знал, увидит ли рождение пятого. Не знал, что его маленькая дочь запомнит этот рассвет на всю жизнь. Он просто шёл. Вперёд. На войну. Потому что у отца Учиха не было другого пути.