Кровавая кицунэ

Спустя несколько лет. Начало расцветать. Минори встал как обычно — медленно потянулся, зевнул. Потерев глаза, открыл сёдзи из рисовой бумаги. Мало кто в клане мог себе такое позволить. Его отец — большая шишка среди Учиха, как никак один из многочисленных сводных братьев двоюродного брата главы клана. Звучало громко. На деле означало лишь то, что им доставался чуть лучший рис и что их дом стоял ближе к центру поселения, а не на отшибе, где ветер продувал стены. Всего у Минори было десять братьев и пять сестёр. Большинство — не родные, хотя и с родными он не очень общался. Их общение обычно складывалось из борьбы за внимание отца — кто принёс больше трофеев с войны, чей Шаринган проснулся раньше, кто получил личную благодарность главы. Минори же потерял это внимание, когда у него родилась старшая дочь. Юки. Да, в тот день небо подарило Минори прекрасную девочку. Его дочь. Она была прекрасна — взяла от матери всё: те же нежно-голубые глаза без зрачков, иссиня-чёрные волосы, светлую кожу. Единственное, что не взяла — маленький рост. Юки пошла в отца. Высокая для своих лет, крепкая. Минори был горд. Когда она родилась, он отдавал ей всё свободное время, что у него было. А в Эпоху войн свободное время — самая редкая роскошь. Отношения между ним и Женой стали ещё крепче в тот день, когда Жина увидела, как Минори заботится о маленькой Юки. Она тогда расплакалась. Говорила, что сбылась её мечта. Что она никогда не думала, что её дочь будет расти в любви. В её родном клане девочек воспитывали иначе — сурово, холодно, готовя к сделкам и бракам по расчёту. От этих слов на душе Минори стало тепло. Странное, забытое чувство. Он почти испугался, что оно исчезнет. Но оно не исчезло. --- С рождения Юки прошло уже семь лет. За это время у них появился Иоширо — младше Юки на два года. Год назад на свет появились двойняшки. Снова девочки. А сейчас Жина ждала пятого. Минори не зря проснулся так рано — потому что ровно через пять минут проснулись двойняшки. Дом заполнил рев маленьких созданий, которые, кроме ора, ничего пока не умели. Ей-богу, нужно было остановиться на Юки. Он вздохнул. С наслаждением. Потому что этот вздох раздражения был таким мирным, таким домашним, что война казалась чем-то далёким и ненастоящим. Из соседней комнаты донёсся усталый голос Жины: — Минори… забери их… я не успеваю с завтраком… — Иду, — ответил он, пряча улыббу в ладонь. --- Когда он вошёл в детскую, двойняшки сидели в одной люльке и смотрели на него заплаканными глазами. Две маленькие копии Жины — такие же тёмноволосые, с такими же небесными глазами. — Ну что, бунтарки, — он взял их обеих на руки, и они моментально затихли, уткнувшись ему в шею. — Отца дождёмся? Дождёмся. Сзади послышались лёгкие шаги. — Папа, они опять орали? Юки. Семилетняя, серьёзная не по годам. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на сестёр с выражением глубочайшего превосходства. — Орали, — подтвердил Минори. — Я говорила, что им нужно менять повязки раньше. У них мокро. — Ты говорила. — А ты не сделал. — Не сделал. Юки вздохнула — точь-в-точь как отец, только что — и подошла забирать одну из двойняшек. Девочка тут же вцепилась ей в волосы. — Больно! Ай! Папа, забери! — Сама хотела быть старшей сестрой, — хмыкнул Минори, но осторожно освободил дочь из маленьких цепких рук. Из кухни пахло рисом и жареной рыбой. За стеной возился Иоширо — слышно было, как он тренируется с деревянным мечом, бормоча что-то про «удар предков». Снаружи начинался новый день. Такой же, как вчера. И всё же — другой. Минори посмотрел на свои руки. На них не было крови. Только следы от маленьких пальцев. — Может быть, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал, — может быть, это и есть победа. . . . Дом отца стоял в центре поселения — больше, крепче, с настоящей черепичной крышей вместо дранки. У ворот сидели два дальних родственника с повязками шиноби. Увидев Минори, они чуть склонили головы — не из уважения к нему, а из уважения к его крови. — Ждёт, — коротко бросил один. Минори кивнул и шагнул внутрь. В доме пахло старым деревом, ладаном и чем-то ещё — неуловимым запахом власти. Это был не тот резкий, давящий аромат, которым пахнет глава клана. Нет. Запах власти отца был другим. Терпким, как старая кровь, которую уже не отстирать. Отец сидел в дальней комнате у открытого окна. Смотрел на сад — несколько чахлых сосен, которые он сам посадил много лет назад. Когда-то их было пять. Теперь осталось две. — Садись, — сказал отец, не оборачиваясь. Минори сел. Молча. Ждал. Отец был стар. Настоящий воин прошлой эпохи — шрамы на руках, шрамы на лице, один глаз вытек ещё в молодости, и никакой шаринган его не спас. Сейчас он смотрел на Минори единственным здоровым глазом, и этого было достаточно, чтобы сын почувствовал себя мальчишкой. — Я слышал, у тебя скоро будет пятый, — сказал отец. — Да. — Опять девочка? — Пока не знаем. — Молись, чтобы мальчик. Минори ничего не ответил. Молиться кому-то о поле будущего ребёнка? Ками? Предкам? Те, кто живёт в эпоху войн, давно перестали верить, что боги их слышат. Отец помолчал. Взял с подноса чашку с чаем. Отпил. Поставил. — Война затягивается, — сказал он наконец. — Сенджу не сдаются. Их глава, Буцума, говорят, вырастил троих сыновей-чудовищ. Старший уже косит наших как траву. — Я слышал, — ответил Минори. — Слышал? — отец усмехнулся. — Ты слышал. А у Таджимы осталось только двое. Пятеро было, Минори. Пятеро. И трое — в земле. И твои братья... Отец замолчал. Посмотрел в окно. — Твоих братьев у меня было больше, чем пальцев на руках. Сейчас живых — три. И двое из них — калеки, которых даже на разведку не пошлёшь. Минори сжал колени. Он знал. Он каждый раз считал, когда приходили вести с фронта. — Тебе нужно идти, — сказал отец. Не спросил. Сказал. — Отец, у меня... — Знаю, что у тебя. Жена на сносях. Дети малые. Двойняшки орут по ночам. — Отец усмехнулся, но без жестокости. — Я тоже через это прошёл. У меня было шестнадцать детей, Минори. Шестнадцать. Я похоронил одиннадцать. Ты знаешь, каково это — каждый год копать могилы? — Знаю. — Нет, не знаешь. Потому что ты ещё не хоронил своих. От этих слов внутри что-то оборвалось. Минори хотел возразить, но не нашёл слов. Отец наклонился вперёд. Голос стал тише, жестче: — Клан требует каждого, кто может держать кунай. Ты уклонялся семь лет. Твой брат Кэнго погиб на прошлой неделе в ущелье. Его тело не нашли. Твой брат Сатору потерял руку. Кому прикажешь идти? Таджима уже смотрит на наших стариков. Скоро он начнёт отправлять детей, которые только открыли глаза. — Но Иоширо... — Иоширо пять лет, — перебил отец. — Его время ещё не пришло. А твоё пришло. Ты шиноби, Минори. Ты носишь имя Учиха не для того, чтобы качать колыбель. Отец встал. Подошёл к стене, снял с неё меч — старый, с чёрной рукоятью и потёртыми ножнами. Протянул сыну. — Это меч твоего деда. Он убил семнадцать Сенджу. Теперь он твой. Минори не взял. Просто смотрел на чёрные ножны. — А если я не вернусь? — спросил он тихо. Отец вздохнул. В этом вздохе было всё: усталость, боль, и странное, почти нежное понимание. — Тогда твою жену и детей заберёт кто-то из братьев. Или я сам, если Ками сохранят мне жизнь. Ты знаешь правила, Минори. Ты поручился за Жину. Если ты умрёшь... она не останется одна. — Это не утешение. — Это правда. А на войне утешений не бывает. Они смотрели друг на друга. Отец — старый, одноглазый, но всё ещё опасный. Сын — уставший, с тенью домашнего счастья за спиной. Минори взял меч. Взял, потому что другого выхода не было. — Когда? — спросил он. — Завтра на рассвете. Ты в отряде Таджимы. Личная охрана главы. — Личная охрана? — Минори удивился. — Это... — Это честь, — закончил отец. — И приговор. Там, где Таджима, там самое пекло. Но если выживешь — вернёшься героем. И никто больше не посмеет сказать, что Минори Учиха — нянька при юбке жены. Отец отвернулся к окну. Разговор был окончен. Минори поднялся. У порога задержался. — Отец... — начал он. — Иди, — сказал старик, не оборачиваясь. — Иди домой. Побудь с ними ещё один вечер. Минори вышел. На крыльце зажмурился от солнца. В руке тяжело лежал меч деда — семнадцать убитых Сенджу, чёрная рукоять, и ни одного мирного дня в придачу. «Завтра на рассвете», — стучало в голове. Он шёл домой, а ноги сами ускорялись. Хотелось бежать. Обнять дочь. Схватить Иоширо. Зарыться лицом в живот Жины и слушать, как внутри шевелится пятый. Хотелось закричать. Но Минори Учиха не кричал. Он просто шёл по дорожке между тории, которые когда-то казались ему вратами в мир без войны. Теперь он знал: они вели только на войну. Всегда вели.