Враждебные тактики ведения переговоров

      Гермиона расчетливо заваливает себя тоннами работы следующей пятницей.       Не потому, что она не может перестать думать о поцелуе.       Просто она не может перестать думать о поцелуе.       Рот Малфоя, его довольное — самодовольное — выражение лица, то, как сверкнуло кольцо на его пальце, когда он спрятал руку в кармане брюк.       И факт того, что после всего случившегося налог на импорт, из-за которого они якобы торговались, не был включен в законопроект?       Он собирался засунуть его в новую, еще более ужасающую инициативу? Потому что, в противном случае, зачем бы Малфой согласился поцеловать ее, если не ради собственной выгоды?       На самом деле, все это начинало ее злить.       Не желая иметь дела с вышеупомянутым безумием или разбираться с последствиями своих действий, Гермиона не оставляет в своем расписании ни единого свободного окна: комиссии, чтения законопроектов, междепартаментные обсуждения и редактирование актов. Она даже начинает работу по комитету домашних эльфов — как неожиданно, — но сразу же жалеет об этом, потому что поторопилась, не успев еще вычеркнуть строчку «Оборотни» из списка дел.       (Но, справедливости ради, кому, если не ей, было организовывать комитет по домашним эльфам и держать остальную часть волшебного сообщества в узде?)       Все это стремительно превращается в снежный ком из обязанностей такой степени, что ее измотанное состояние перестает быть средством по достижению цели — она едва поспевает за темпом выполнения собственных задач, когда Малфой входит в ее кабинет после обеда; топот ботинок из драконьей кожи перебивает последние отголоски его чисто формального стука в дверь.       За спиной от стены раздается перезвон напоминания — звук, который Гермиона за прошедшую неделю стала ненавидеть.       Раздраженно смахивая с глаз непослушную прядь локонов, Гермиона едва бросает на него взгляд (черный костюм, белая рубашка, крошечная золотая булавка для галстука, сохраняющая прилежность зеленого шелка), прежде чем вернуться к стопке документов, лежащих перед ней.       — Прошу прощения, Малфой, но сегодня я вынуждена работать в режиме многозадачности. Ты не будешь возражать, если я проверю это, пока ты будешь орать?       — Вовсе нет. — Его голос звучит добродушно, когда он устраивается в кресле, попутно изящно салютуя ей рукой; кольцо с печаткой ловит свет комнаты. — Я знаю, как ценно твое время.       Гермиона вздыхает, перебирая три варианта проекта, лежащих перед ней. Этот был финальным? Или…       Она снова переворачивает стопки, хмурясь, и трет глаза, когда буквы начинают плясать по пергаменту.       — Я, видишь ли ты, сделала одну вещь, где взяла на себя слишком большую ответственность за этот несчастный комитет домовых эльфов и теперь, если я не доведу его конца, ничего не получится, потому что всем абсолютно плевать, и… — Она пытается подавить истерические нотки в своем голосе, размахивая копией документа немного менее агрессивно. — Вот мы здесь.       Точно. Пора взять себя в руки. Пережить эту встречу с Малфоем.       Взмахом палочки в воздухе застывают ручка и блокнот, готовые к записям.       — Продолжай, я могу читать и слушать одновременно.       Она пролистывает около шести страниц, прежде чем осознает, что Малфой ни сказал не слова, и медленно, поэтапно поднимает взгляд.       Он выглядит насмешливо изумленным: уголок губ приподнят, бровь слегка изогнута.       Она мрачнеет.       — Если ты собираешься просто сидеть здесь и наблюдать за моими страданиями, то не стесняйся, надеюсь дверь придаст тебе скорости по пути на выход.       — О, не глупи, Грейнджер. — Длинные пальцы небрежно двигаются, материализуя перед собой чертовски красивый сервировочный поднос. — Выпей чая.       Она щурится, инстинктивно готовясь ко всему, что может представлять собой… это, чем бы оно ни было.       — Чего ты хочешь, Малфой?       Уголки рта изгибаются в широкой улыбке:       — Выпить чашку чая и насладиться шоу, естественно.       Гермиона направляет палочку прямо в местечко между глаз Малфоя, где от смеха образовалась складка.       — Послушай меня, придурок…       — Грейнджер. — Несмотря на веселье, его голос твердый, строгий: он — наставник, она — капризная подопечная. — Расскажи мне о твоем долбаном комитете домашних эльфов.       Гермиона опускает палочку и подозрительно наблюдает за ним до тех пор, пока два пальца не толкают сервиз по направлению к ней.       Боги, как это вкусно пахнет. Сэндвич с огурцом выглядит…       Живот постыдно громко урчит, прерывая мысль, и к щекам приливает жар в ответ на приподнятую бровь Малфоя.       Сдавшись, Гермиона заменяет палочку бутербродом и кусает.       — В общем, я работаю над формулировкой о минимальной заработной плате.       Малфой откидывается на спинку кресла и подносит чашку ко рту, прежде чем спросить:       — Ты пробовала поговорить с Шивон Купер? Из моей партии?       Гермиона молчит, жуя сэндвич (который, блять, был абсолютно восхитительным) и качая головой.       — М-м. — Малфой делает глоток, а после с задумчивым видом ставит чашку на блюдце, отвечающее слабым «дзынь». — Ее по сути вырастил домашний эльф, Диппи. Она освободила ее и начала заоблачно платить ей сразу после войны. — Он бросает на нее хитрый взгляд. — Своего рода скандальная история.       Крошки сыпятся на пергамент, пока Гермиона отряхивает ладони.       — Но ее не исключили?       — Даже не думали. — Левая щека снова приподнимается, ямочка почти проступает под кожей. — Семья занимает это место уже три сотни лет.       Наклонившись вперед, Гермиона упирается локтями о столешницу и произносит:       — Расскажи мне о ней.       

***

      Следующая неделя — долгая, унылая, наполненная бесконечными совещаниями, на которых Гермиона изо всех сил старается сохранять самообладание, в то же самое время всем сердцем желая, чтобы Хьюго Ходжсона окружил рой докси.       Она не уверена, в чем именно заключается причина его проблем, но она начинает подозревать, что ответ кроется уже в нечто большем, чем простой сексизм, что лишь усиливает ее стремление привести его к абсолютному краху сразу после того, как она закончит дела с комитетом по домашним эльфам.       Задач слишком много, постоянно.       И эта бессмысленная, фривольная, отнимающая время бюрократическая волокита, которая тормозила все даже не до режима замедленной съемки, а чего-то, что она могла назвать только, наверное, состоянием мучительного ползания…       Почему, например, потенциальный закон о грантах на волчий аконит должен проходить через ДМП? Или быть одобренным долбаным Отделом международного магического сотрудничества? Что дальше: Департамент магических игр и спорта? Законодатели, выступающие против, должны поучаствовать в товарищеском матче по квиддичу, по результатом которого законопроект победителей отправляется на рассмотрение комитета?       Каждый хочет быть в бочке затычкой, не имея ни единой достойной причины кроме, разве что, чувства собственной важности или, еще более вероятно, банального желания засунуть свой нос в чужие дела.       Гермиона заканчивает на этой ноте, спускаясь в лифте на нижний этаж, где по какой-то идиотской причине ей нужно было получить одобрение команды архивистов, чтобы завершить следующий этап оформления документов на грант.       — Архивариусам незачем участвовать в процессе утверждения, — возмущается она, снова перелистывая свой фолиант и придерживая потрепанный край снизу для того, чтобы все ее бумаги не превратились в снежную бурю пергамента, — их волнует только система классификации.       — В хронологическом порядке, — предлагает Малфой, направляя невербальный Репаро в сторону ее папки, пока лифт раскачивается и скользит вниз на своем бессмысленном пути в подвалы, — затем в алфавитном в пределах десятилетия.       — Я тебя умоляю, Малфой: хронологический, после тематический, а потом алфавитный. — Она делает пару пробных движений только что отремонтированным фолиантом — открывает, закрывает, открывает, закрывает, открывает — и поднимает на него взгляд. — Спасибо.       Кольцо с печаткой мерцает, как падающая звезда, когда он отмахивается от ее благодарности:       — Ерунда.       Гермиона задерживает его взгляд, размышляя.       Несмотря на то, что она понимает, что доверять ему полностью не стоит (обратитесь к предшествующему фиаско с налогом на импорт, если нужно подтверждение), в целом Малфой был не так уж плох. Вдумчивый, проницательный и обладающий институциональными знаниями, необходимыми для реализации ее программы, Малфой стал бесценным помощником в течение первой четверти ее срока.       Она не до конца согласна с его некоторыми политическими взглядами, но это не мешает ей уважать его за то, что он умеет играть во все эти игры. Честно говоря, ей было бы чему у него поучиться.       Мысль мучительна уже не в той степени, как могла быть месяц назад.       — Так или иначе… — Она наконец захлопывает папку. — Было бы у меня время заняться оптимизацией процессов утверждения прошений в Визенгамоте…       — Может, оставишь себе хоть один проект на следующий год? — вклинивается Малфой. Губы растягиваются в улыбке, серые глаза блестят весельем.       Гермиона вздыхает:       — Да. Может быть.       Лифт дрожит и скачет, прежде чем толкнуться в сторону.       

***

      — Здравствуй.       Это все, что ей удается, потому что перед ней семь стопок разных бумаг, два бумажных самолетика не дают ей покоя, и она просто…       Боги, это была тяжелая неделя.       Откровенно говоря, она бы согласилась вернуться в то прошлое, где она целовала Малфоя, лишь бы избежать недели, как эта.       — Если я в праве выразиться подобным образом… — его голос сочится лукавством, пока он направляется к своему креслу, грациозно опускается на место, — выглядишь ужасно.       Подняв голову, Гермиона бросает:       — Спасибо.       Он морщит нос.       — Что, ради всего святого, это такое? Твоя кошмарная стена подвела тебя.       Звук, вырывающийся из ее груди, животный, дикий.       — Я в курсе. — У одного из самолетов хватает наглости ударить ее по голове, на что она поворачивается, обнажая зубы: — Отвали.       Малфой вздыхает со своего места:       — Ты ведьма или кто?       Он безмятежно делает пас рукой, и самолетики прилетают к нему, аккуратно приземляясь на раскрытую ладонь.       — Эй!       — Грейнджер. — В его тоне звучит что-то похожее на предупреждение. — Если бы записки были срочными, их авторы уже оккупировали порог твоего кабинета.       Скомкав самолетики, он закидывает левую ногу на колено и снова откидывается на спинку стула.       Гермионе ужасно хочется забрать бумаги. А что, если это кто-то из прогрессистов? Она всю неделю пыталась убедить их убрать Ходжсона — у кого-нибудь могла появиться информация, которая…       Сверля ее взглядом, Малфой сильнее сжимает кулак с записками, и те исчезают.       Неожиданно для самой себя, Гермиона вздыхает с облегчением:       — Спасибо.       — М-х. — Он качает головой, проводя своей огромной рукой по жилету, сегодня темно-синему. — Ты отчаянно нуждаешься в том, чтобы кто-то взял на себя часть обязанностей. Почему ты не нашла ассистента для всей этой рутинной работы?       — Я отчаянно нуждаюсь в абсолютном забвении. — Внезапно обессиленная, Гермиона падает в кресло, откидывает голову на спинку и закрывает глаза. — Если бы я могла просто отключить свой мозг и ни о чем не думать, честно.       — Это не ответ на мой вопрос.       — Хм? — Она опускает взгляд ровно настолько, чтобы заметить укоризненный взгляд Малфоя, а затем пренебрежительно машет рукой. — О, среди подавших заявку не было никого подходящего. На то, чтобы переделать работу кого-то некомпетентного, уйдет больше времени, чем на то, чтобы сделать все самой.       — Ага, и делать все самой чудесно на тебе сказывается.       Его тон одновременно озорной и немного назидательный, что на самом деле очень раздражает. Он даже приподнимает брови, явно довольный собой.       Гермиона не жалеет секунд на невпечатленный взгляд.       — Как думаешь, сколько времени у меня будет до того, как…       — Ой, да ладно, Грейнджер, ты знаешь, что они не арестуют тебя за то, что ты пустила в меня Бомбардой, — прерывает ее Малфой, ухмыляясь, — они вполне возможно устроят еще один парад в твою честь.       Он невероятно… раздражающий мужчина.       — Может, мне стоит проверить твою теорию, — угрожает.       Явно забавляясь, Малфой распахивает пиджак и широко разводит руки:       — Тогда покажи мне лучшее, на что способна.       Что еще сильнее выводит ее из себя, так это то, что Гермиона в состоянии думать лишь о том, насколько острой стала линия его подбородка.       Каким резким стало это красивое лицо.       Как эти мягкие губы целовали ее неделю назад.       Боги, она действительно сходит с ума.       Разгоряченная, она встает, но после, изнемогая от усталости, склоняется над столом, разбитая этой безумной неделей.       — Во что мне обойдется завершение этой встречи, Малфой? — У нее едва находятся силы, чтобы поднять взор. — Потому что ты — все, что стоит между мной и долгим, тихим душем, в течение которого я буду сожалеть обо всех решениях, которые привели меня к этому моменту в жизни, и я бы не хотела его откладывать.       На мгновение в серых глазах Малфоя появляется расчетливый блеск, словно он обдумывает теорему по арифмантике, которую не может до конца разгадать.       В данный момент чувство было взаимным.       Гермиона переносит вес на ладони; тело тяжелое от переутомления. Она знает, что ее волосы сейчас образуют стовосьмидесятиградусный угол с макушкой, ощущает этот нимб безумия.       Она также осознает, что одежда буквально висит на ней, шелковая блузка цвета барвинка больше не льстит, а показывает все начистоту: результаты бесконечных бессонных ночей, нехватки вкусных, сытных обедов где-то помимо рабочего стола.       Малфой резко вздыхает:       — Думается, поцелуй.       Гермиона хмурится.       — О, ха-ха.       — Я серьезно. — Одна ладонь скользит в карман, вторая поднимает палец вверх. — Но на этот раз я могу пользоваться руками.       Захлопнув веки, Гермиона выдыхает:       — Малфой…       — Один поцелуй, Грейнджер, и ты сможешь нырнуть в свои печальные выходные с головой. — Когда она открывает глаза, он все еще держит палец в воздухе; выражение лица — олицетворение невинности новорожденного младенца. — Я даже позволю тебе воспользоваться моим камином, чтобы тебе не пришлось идти в атриум, где тебя неизбежно облепят люди, которые не в состоянии делать свою работу, но каким-то образом все еще получают за нее деньги.       Карие глаза округляются:       — У тебя есть камин?       Его губы выгибаются в самодовольной усмешке.       Бр-р.       — Ладно. — Наконец, она выпрямляется, демонстрируя раздражение, которое призывает, чтобы скрыть предвкушение, которое на самом деле испытывает. — Где ты хочешь меня?       Усмешка приобретает ноты коварства.       — Какой интересный вопрос, член Визенгамота Грейнджер.       Она бросает на него взгляд, способный заморозить Адское пламя. Он смеется.       — Иди сюда, львенок. — Он указывает на пространство между ботинок, постукивая ногой по полу.       Ноздри Гермионы раздуваются, что только усиливает веселье в глазах Малфоя.       Тяжелые шаги, словно у женщины, отправляющейся на виселицу, тащатся в то место, которое он обозначил, ровно между ее столом и креслом, на котором он обычно сидел.       Малфой не заставляет себя ждать, поднимаясь и делая небольшой шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство.       Не существует иного способа, чтобы описать, что происходит в этот момент с ее сердцем, кроме как громыхание, физиологическое предательство организма наравне с Брутом или историей про тридцать серебренников. Недовольная и собой, и им, Гермиона бросает на Малфоя свирепый взгляд, на что в уголках его глаз появляются морщинки, губы поджимаются, словно пытаясь сдержать улыбку, вероломно желающую расползтись по дурацкому, красивому лицу.       — А теперь… — Он проводит по линии ее скулы кончиками пальцев. — Поцелуй меня так, будто действительно этого хочешь.       — Ты имеешь в виду так, как мне хочется узнать, как тебе удалось заполучить камин в личном кабинете?       Улыбка выигрывает битву за право разместиться на лице Малфоя, а на левой щеке проступает ямочка, когда он обхватывает ее подбородок, слегка приподнимая его большим пальцем.       — Что-то в этом роде.       Ей приходится собрать все свои силы в кулак, чтобы не распластаться на полу, стоит ему склониться к ее губам.       Его правая рука ложится на стол, чуть левее бедра, отрезая путь к отступлению, в то время как левая ладонь меняет положение ее головы — немного вверх, немного вправо, — улучшая угол наклона, когда его губы касаются ее. Первые секунды — невесомо, словно перышко. После — с сокрушительной силой.       Она благодарна тому, что позади стоит стол, тому, как ее задница опирается о край, потому что Гермиона не уверена в том, что может довериться собственным коленям в вопросе сохранения вертикального положения, когда Малфой втягивает ее нижнюю губу, проводя большим пальцем вниз, вдоль линии горла.       Она издает удивленный звук, почти ахает и чувствует, как Малфой улыбается в ответ, наклоняясь чуть сильнее, когда его пальцы находят ее пульс; контакт от соприкосновения насколько легок, что его почти не существует, и тело Гермионы совершает очередной акт предательства, задрожав, отчего улыбка Малфоя на ее губах становится еще шире.       Еще одно мягкое касание ее сонной артерии, нежное и скользящее, и его ладонь опускается на ровную поверхность столешницы, тело прижимается ближе, источая тепло и заставляя Гермиону отклониться, чтобы сохранить связь.       (Это было признанием, которое никто не смог бы вытянуть из нее даже под прицелом волшебной палочки — она не хотела разрывать контакт их тел.       Но волшебник, умеющий так целоваться… Кто мог ее осудить.)       Руки Гермионы цепляются за стол так, будто это единственное, что удерживает ее на поверхности Земли, и она отвлеченно понимает, что ее правая ладонь касается его левой, почти переплетая пальцы. Осмелев, она протягивает руку, чтобы провести по печатке на его перстне, упиваясь тихим стоном, который Малфою не удается подавить.       Несколько долгих секунд он позволяет ей играть с холодным металлом, оставаясь так близко, что между грудными клетками не остается места, но после, на мгновение сжав ее ладонь в своей, возвращает ту к ее подбородку, задевая волосы кончиками пальцев.       Между бедер унизительно ноет. Она знает, что, опустив взгляд, увидела бы затвердевшие соски, ничуть не скрытые материалом блузки. Легкий толчок губ, невесомое нажатие на подбородок, и рот Гермионы раскрывается для него без ее разрешения, его язык, теплый и мягкий, так правильно касается ее. Он не тушуется и не заливает ее огромным количеством слюны; рот Малфоя — блядкое чудо.       Также, как и слова, его поцелуи тщательно обдуманы, и он издает до ужаса прекрасный звук, словно она доставляет ему несравненное удовольствие, и Гермиона чувствует вибрацию в его груди, которая отдается волной по ее телу до самых кончиков пальцев.       Он имеет наглость быть сладким, божественным на вкус. Уровень нахальства, позволяющий ему игриво скользить языком, царапать зубами… Из мужской груди вырывается один из тех звуков — урчание, полное глубокого удовлетворения, будто он насытился каким-то особенно вкусным блюдом — и, боги, это…       — М-м-м. — Малфой не спеша прикусывает ее нижнюю губу перед тем, как отстраниться. — До чего чудесные губы.       (Она не тянется к нему ни на миллиметр, ни уж точно на два. Абсолютно точно нет.)       Тянущее ощущение между ног перерастает в пульсацию; Гермиона сводит брови, не подавая вида.       Малфой, тем временем, не отступает, его большой палец все еще слегка касается ее горла, ключицы; взгляд прикован к губам.       Существует отличная от нуля вероятность, что трусики Гермионы немного влажные.       Она откашливается.       — Это вас устроит, координатор фракции большинства Малфой?       Серые глаза находят ее, наконец отрываясь от, — она уверена, — распухших, блестящих губ.       — Пока что.