Враждебные тактики ведения переговоров

      Законодательная палата Визенгамота, мало чем отличающаяся от своего собрата, зала суда, была высокой, звучной комнатой, выложенной плиткой. Темно-зеленые стены, мрачное дерево; здесь не было скамеек для публики, в отличие от официальных залов суда, но в остальном атмосфера оставалась столь же унылой, а свечи традиционно не особо справлялись со своей работой.       Сегодня она полнилась людьми в черных плащах, десятками шляп и папок, которые поглощали и блокировали и без того скудный свет, чудом пробившийся в помещение.       Все три партии, Традиционалисты, Прогрессисты и партия самой Гермионы, получившая прискорбное название «Ньютонианцы» (что давало врагам широкую возможность заявлять, что им до лампочки вся их физика, но имя Гермиона не выбирала), протиснулись внутрь, вооруженные своими координаторами, руководителями и прочей артиллерией.       Шум и духота уже завладели пространством вокруг, из чего можно было сделать вывод, что переговоры по модернизированию инфраструктуры продвигались крайне медленно, по темпу сравнимо разве что с гонками флоббер-червей.       Гермиона могла поклясться, что четверть часа назад стала свидетелем сцены, в которой один из Прогрессистов взял волосок с мантии своего соседа и потянул за секущиеся концы, наблюдая за тем, который из них выйдет длиннее так, словно собирался загадать желание.       В общем, не самый приятный способ провести утро.       Именно поэтому она сразу же замечает сообщение, проявившееся на полях ее собственной копии законопроекта.       «Чего мне это будет стоить, Грейнджер?»       Гермиона поднимает взгляд на Малфоя, расположившегося в противоположной части зала, но он его не встречает. Он внимает, — или, возможно, делает вид, — каждому слову лидера Прогрессистов, больше олуха, чем волшебника, по имени Ходжсон. (Думать о нем в подобном ключе было не совсем правильно, но Ходжсон оперировал с изяществом Гебридского черного дракона и удваивал сие великолепие таким же скверным характером, поэтому… сравнение было заслуженным.)       Краем глаза она замечает движение, которое привлекает ее внимание.       «Что мы говорили о количестве эмоций, жадно транслируемом на твоем личике?»       Наградив пергамент свирепым прищуром, Гермиона берет авторучку:       «С ним все в порядке».       Она сомневалась, что его ответ может разозлить ее еще больше, но…       «Уверена? Я готов поклясться, что морщины на твоем нахмуренном лбу видны из стратосферы».       Переворачивая страницу, чтобы найти свободное место, она в раздражении так сильно вдавливает перо в пергамент, что оно пробивает лист насквозь, оставляя после себя уродливую темно-синюю кляксу.       Насмешливое «Чудно» появляется следом.       «Отвали»       «Как только ты назовешь свою цену, чтобы мы могли покончить со взаимными мучениями, сопровождающими это собрание».       Гермиона яростно растирает чернила, неведомым образом отпечатавшиеся на пальцах, тыльной стороне ладони и продолжающие свой путь вверх по ее запястью. Следом, тяжело вздохнув, она приходит в себя достаточно для того, чтобы применить Очищающее, и отвечает:       «Если только ты планируешь уничтожить все бумажные копии реестра оборотней.»       На другом конце комнаты Малфой удостаивает свой ежедневник ничего не выражающим взглядом; она практически слышит его смешок.       «Разве я не говорил о том, что тебе следует попросить меня о чем-нибудь посложнее?»       На этот раз, когда Гермиона поднимает голову, Малфой смотрит прямо на нее. Смотрит твердо и неодобрительно.       Она крутит ручку, размышляя.       Теперь, когда Биттервуд исключила из законопроекта бесполезные ваучеры, это не… самое худшее предложение по инфраструктуре, которое она когда-либо видела. Определенно, есть некоторые детали по выплате налогов, с которыми она хотела бы повозиться, но, возможно, она сможет проработать этот момент позже.       И бюджет на обслуживание каминной сети… Который придется увеличить. Значительно.       «Расходы на обслуживание каминной сети должны быть как минимум втрое больше».       Он отвечает спустя долю секунды после того, что Гермиона заканчивает писать:       «Сделано».       Он пишет быстро, небрежно. Малфой точкой обнуляет всю традиционалистскую повестку.       А затем он бросает на нее еще один выжидающий взгляд: брови слегка приподняты, губы поджаты.       Сделав резкий вдох, Гермиона проводит кончиком пергамента по бумаге:       «И я хочу, чтобы министерство финансировало поставки волчьего аконита за счет стипендий, выделяемых аптекарям, которые предоставляют бесплатные дозы этого зелья людям, страдающим ликантропией.»       Вот так. Пусть подумает над этим.       Она убеждена в том, что слышит, как Малфой втягивает воздух; она наблюдает за ним, за тем, как он задумчиво потирает рот, уставившись в пергамент. Перстень поблескивает на свету, когда он отводит ладонь, открывая вид на выражение лица, которое лучше всего сможет объять слово «впечатленный».       Острая линия его гусиного пера снова танцует на листке:       «Так-то лучше».       Они встречаются взглядами поверх его черного кожаного ежедневника, уголок его рта приподнимается, прежде чем он, вскинув два пальца, вступает в дискуссию:       — Прошу прощения. — Голос Малфоя, несмотря на шум, звучит отчетливо и властно; его лицо спокойно. — Поскольку у нас теперь появилась некая свобода в отношении бюджета с момента отказа от ваучеров, я предлагаю перераспределить часть средств, чтобы увеличить расходы на содержание каминной сети в четыре раза.       Гермиона моргает, услышав цифру.       Все смотрят на Малфоя, но он не придает этому никакого значения, продолжая:       — Помимо того, что она является общественным благом, ей пользуемся все мы: подобное переназначение финансирования выгодно всем.       В ответ на это раздается негромкая болтовня — одобрительная, уступчивая.       — Также я хотел бы сформировать небольшое подразделение в области исследований для аптекарей, которые работают над созданием новых, более экономичных вариаций волчьего аконита. — Небрежно махнув рукой, он добавляет: — Мы, конечно, будем субсидировать поставки стандартного зелья, до тех пор, пока они не добьются желаемого результата.       Еще одна волна ропота — «все верно», «конечно да» — проносится по залу, а затем предложения Малфоя — ее предложения — принимаются без единой попытки протеста.       Ему ничего это не стоило.       Если бы автором инициативы выступила Гермиона, они нарекли бы ее защитницей всех слабых и обездоленных, но в устах Малфоя идеи звучали прагматично и казались очевидными.       Положа руку на сердце, Гермиона чувствовала зависть.       Оставшаяся часть обсуждений проходит гладко, и лидеры трех партий жмут руки, передав законопроект в работу.       Когда законодатели объявляют конец заседания, Малфой бросает на нее заговорщический взгляд, не скрывая усмешки.       Изнывая от голода, Гермиона собирает свои вещи, надежно спрятав все улики их тайных переговоров с Малфоем, и спешно покидает зал, опередив большую часть волшебников.       В коридоре она наконец-то делает вдох полной грудью.       По крайней мере, им удалось закончить раньше, чем ожидалось. Это победа. Гермиона, вероятно, сможет просмотреть свои предложения по зельям для оборотней, пока будет давиться каким-то подобием перекуса, хранящимся в ящике ее стола.       Скорее всего, батончиком с мюсли.       Стоп. Она съела его вчера вечером, не так ли? Пока изучала последнюю версию законопроекта по инфраструктуре.       У нее осталась только пачка «Друбблс»?       Боги, ей необходимо поработать над организацией запасов офисных перекусов.       — Мисс Грейнджер!       Сдерживая гримасу, Гермиона ускоряет шаг. Быть может если она притворится, что не услышала…       — Мисс Грейнджер, минуту вашего внимания!       Пара партийных приятелей проходят мимо, бросая сочувственные взгляды в ее сторону, и Гермиона вздыхает, а затем придает своему лицу выражение, близкое к любезности, оборачиваясь к неповторимому Хьюго Ходжсону.       Невысокий, в теле, с редеющими светлыми волосами и невзрачным подбородком, Ходжсон ковылял к ней, отчасти напоминающий заведенную игрушку, готовую сорваться с места.       Мечты Гермионы о перекусе исчезают в мгновение ока.       Огораживаясь от вынужденного собеседника бумагами на манер щита, Гермиона вздыхает:       — Да, член Визенгамота Ходжсон?       — Я был удивлен, не увидев вашего имени в своем расписании.       Оу. Она хмурится. Ну, это было… глупо, честно говоря.       — Для чего?       — Полагаю для того же, зачем вы встречаетесь с Драко Малфоем.       Маленькие глазки-бусинки Ходжсона скользят вниз по ее лицу к губам, пока ее отвращение не становится настолько очевидным, что ему следует немедленно отвлечься на окружающее пространство в поиске внезапно материализовавшегося ящика лимонов.       — Я думал, что вы захотите наладить контакт со мной, принимая во внимание тот факт, что я председатель партии Прогрессистов.       Ей почти удается подавить смешок. Почти.       — Мистер Ходжсон, — Гермиона растягивает губы в притворной улыбке, обращаясь к нему, — в вашей партии есть несколько человек, чьи принципы я разделяю, и именно с ними я встречалась. Мне показалось, что таким образом я сэкономлю время нам обоим.       Она видит недовольство в его чертах; лицо остается суровым, даже когда он открывает рот для ответа.       Гермиона знает, что его реакция вызвана по крайней мере отчасти тем убеждением, что, если она присоединилась к Визенгамоту совсем недавно, она обязана считаться с ним. (То, насколько глубоко она основана на уровне сексизма, давно пробившего дно даже за рамками общепринятых норм, она предпочитает игнорировать.)       Но его личность еще более отвратительна, чем политика, которую он продвигает, а Гермиона сражалась на войне.       Проще говоря, он может засунуть свое негодование себе же в задницу.       — Прошу прощения, член Визенгамота Ходжсон. — Она на мгновение чувствует чужую ладонь у локтя. — Я вынужден украсть у вас Грейнджер, у нас назначена встреча.       Оу, Гермиона примет эту руку помощи.       Она поворачивается к Малфою с сияющей улыбкой:       — Все так.       Глаза Малфоя практически сверкают, когда тот наклоняет голову:       — Пыталась сбежать, не так ли?       — Поймана с поличным.       — М-мх. — Бросая быстрый взгляд на Ходжсона, Малфой слегка кланяется: — Хорошего дня.       После, сбросив свой балласт, они торопливо идут по коридору по направлению к ее кабинету; их синхронный шаг — единственный звук, нарушающий тишину вокруг.       — Боги, до чего же твердолобый, — наконец произносит Гермиона, когда они оказываются достаточно далеко.       — Тверже, чем дверь хранилища в Гринготтсе, — отзывается Малфой. — Чего только стоит один его вопрос о встрече.       — Именно. — Она в недоумении взмахивает рукой. — Можно было бы догадаться, учитывая, что я собственноручно разгромила предложение о ваучерах, потому что знала, что это его предложение.       — Я тебя прошу, — Малфой закатывает глаза, — этот тип не попал бы в цель, даже если бы ее приклеили к его носу чарами промышленного масштаба, будучи подгоняемым битой загонщика.       Гермиона прокручивает предложение в голове, вторя: «Будучи подгоняемым битой загонщика».       Теперь Малфой выглядит довольным. Может, даже повеселевшим.       — Ты никогда не могла устоять перед аллитерацией или хорошей игрой слов.       — Разве я виновата, что человеческому разуму нравится, когда что-то приятно на слух?       — Думаю, нет.       Они останавливаются у двери, а Малфой хмурится.       — Я голоден. Ты хочешь есть? — Он качает головой, обхватывая ее запястье длинными пальцами. — Конечно ты хочешь есть; у них не хватило порядочности даже на то, чтобы положить шоколадное печенье к чаю.       Он кладет ее ладонь в сгиб собственной руки и разворачивается к лифту.       По неизвестным ей причинам Гермиона позволяет ему повести себя за собой.       — Куда мы идем?       — В столовую, очевидно. Нам нужна еда.       Она пытается затормозить каблуками:       — О, нет, Маклагген поджидал меня у лифта сегодня утром. Я не…       Она едва успевает заметить легкую ухмылку на лице Малфоя, когда он прерывает ее:       — Я упоминал, что Кормак Маклагген до смерти меня боится?       Гермиона возобновляет шаг:       — Неужели?       Малфой кивает и слегка наклоняет руку в ее сторону.       — Видишь ли, я работал на Темного лорда.       На этот раз она не может удержаться: Гермиона смеется.       — Это настолько элегантная интерпретация того, чем ты на самом деле занимался, а именно обливал слезами каждый туалет замка.       — Эй, не только туалеты! — Он открывает дверь лифта и жестом приглашает ее войти; его тон лукавый, игривый. — Я также вполне обильно орошал подземелья.       — Я думала, это само собой разумеющееся для любого человека, живущего в подземелье?       Его улыбка становится теплой, а на левой щеке проступает ямочка.       — Вполне возможно.       

***

      Он тайком добавляет налог на импорт ингредиентов для зелий.       Потому что конечно. Это, блять, Малфой.       Справедливости ради, это решение было ужасно проблемным и своевременным одновременно, потому что она начала уже было относится к нему по-человечески, но, узнав о подобном надувательстве, вышла из себя и осознала, что любые попытки разглядеть в нем что-либо другое — откровенная глупость.       Подумать только, она начала проникаться к нему уважением. Считать его своего рода союзником. И, как бы стыдно ни было ей в этом признаваться, наслаждаться его обществом.       Поделом ей.       Ей понадобилось всего около пяти бумажных самолетиков, чтобы с треском разрушить продвижение проекта.       К несчастью, это сильно сказалось на ее расписании: все встречи до конца недели неумолимо растягивались по времени, а совещания по пересмотру актов сводили с ума все стремительнее.       Но Гермиона выстроила свою блокаду именно для этих целей, и она приказывает всем причастным держать оборону.       В пятницу Малфой появляется в ее кабинете не в полпятого, а почти в семь часов вечера, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом Лондона.       Голодная, уставшая и измученная спорами о низвержении никчемного законопроекта, Гермиона готовится к бою, открывая дверь и впуская мерзавца в свой кабинет.       Сегодня на нем темно-серый костюм. Верхние пуговицы белой рубашки уже расстегнуты, воротник лежит так, что видны ключицы, а его волосы немного растрепались и падают на лицо, когда он входит с учтивым: «Грейнджер».       Гермиона лишь смотрит ему в затылок, пока он занимает свое привычное место.       — Да-да, я чувствую, как ты пытаешься наколдовать кинжалы, которые должны воткнуться в мою спину. — Он устало машет ладонью в воздухе. — Давай сядем и поговорим.       Захлопнув дверь, Гермиона поддается непреодолимому протесту и облокачивается о край стола.       Несмотря на то, что Малфой провожает ее не впечатленным взглядом, уголки его губ подергиваются.       — Начинай. — Он делает пас рукой.       Гермиона отвечает ему ледяным взглядом, скрестив руки на груди.       — Откровенно говоря, ты просто огромный жук, раз попытался втихаря пропихнуть налог на импорт.       Он вскидывает брови:       — Даже не «хорек»… — Цокает. — Теряешь хватку?       В гневе Гермиона пинает один из его ботинков из драконьей кожи.       — Я серьезно, Малфой. Я почти начала доверять тебе.       Ей кажется, что в его глазах вспыхивает эмоция, может, удивление или даже легкая досада.       — Прошу прощения, но я, в конце концов, должен выполнять свою работу. — Он пожимает плечами. — У нас разные приоритеты в отношении законотворчества.       — Малфой!       Он разводит руками.       — Я не знаю, чего ты хочешь от меня. Мы из разных партий, иногда между нами могут возникнуть разногласия.       — И под разногласиями ты подразумеваешь введение налога на импорт ингредиентов для зелий, который не сделает ничего, кроме того, что набьет карманы инвесторам.       Изящно и пренебрежительно одновременно, Малфой трясет ладонью в воздухе.       — Мы живем в капиталистическом обществе, Грейнджер.       Ее раздражение превращается в разочарование:       — Малфой…       Стена с расписанием дает о себе знать семью тихими, неброскими звонками, и они на мгновение бросают на нее взгляды. Когда она возвращает свое внимание Малфою, рукава его пиджака и рубашки слегка приподняты, — на запястье виднеются темные чернила; — он сверяет время с собственными наручными часами.       — Чего мне это будет стоить, Грейнджер?       Он говорит это на выдохе так, будто устал не меньше. За эту бесконечную неделю запасы перекусов в ее столе иссякли, ноги гудели от высоты каблуков, а сама Гермиона просто хотела отправиться домой.       Она не готова платить за то, что Малфой собирался обогатиться за счет простого магического общества работяг, и ее выводит из себя одна мысль о том, что он пытается заставить ее отступить после беспрерывной череды нестерпимых дней, которые они пережили.       Беспрерывной череды, которая целиком и полностью была его рук дела.       Может, именно поэтому она выпаливает:       — Поцелуй.       Все вокруг, кажется, накрывает стазисным заклинанием оттого, как мгновенно застыли оба.       Малфой моргает. Трясет головой, словно в надежде избавиться от воспоминания. Снова моргает.       — Кх… Прошу прощения?       Она могла бы… солгать. Сделать вид, что он ослышался или она оговорилась.       Это было так просто.       Но…       Боги, она просто хочет покончить с этим. Она хочет вернуться домой, переодеться в удобную одежду, обнять Живоглота и, больше всего перечисленного, она хочет перестать выискивать недостатки в формулировках этого чертового законопроекта.       И самый быстрый способ покончить с этим, по мнению Гермионы, — напугать Малфоя и обратить его в бегство.       Поэтому, упрямо вздернув подбородок, она устанавливает ставки:       — Поцелуй, Малфой. Этого тебе будет стоить этот твой идиотский, неблагоразумный налог на импорт. — Она добавляет высокомерия в голос и приподнимает бровь: — И он действительно не благоразумен. Основной удар от этих расходов ляжет на плечи потребителей, что приведет к снижению продаж на главных улицах Косой аллеи и привлечет больше посетителей на черный рынок.       Победа за ней. Она знает, что победа за ней. Она видит это в напряженных линиях его тела, в том, как он застыл, явно готовясь к бегству.       Через пять минут она сможет пробиться в атриум и нырнуть в камин; при условии, что ей удастся избежать встречи с Кормаком.       На лице Малфоя мелькает несколько эмоций: шок, удивление, недоверие, и, наконец, Гермиона уверена, торжество.       А после все это исчезает, оставляя на лице координатора фракции лишь прежнее бесстрастное выражение.       — Ясно. — Что-то опасное таится в изгибе его губ, блеске глаз. — Поцелуй.       Она сразу понимает: в расчетах была допущена огромная ошибка.       Она сказала «поцелуй», потому что он ни за что бы этого не сделал. Драко Малфой не поцеловал бы Гермиону Грейнджер, даже если бы она была последней ведьмой на земле, и примерно пятнадцать секунд назад она бы поставила на это свою жизнь.       Только вот сейчас он выглядел так, словно победил он. А его тело развернулось к ней с какой-то магнетической притягательностью.       О, Мерлин. Она определенно точно ошиблась в вычислениях.       Возможно, Гермиона из недавнего прошлого проживала какого-то рода приступ?       Он намеревается встать, но она в панике останавливает его пальцем, мысленно призывая все инстинкты самосохранения.       — Только без рук. Не надо меня… — Она невнятно жестикулирует. — Лапать.       У него каким-то образом хватает наглости выглядеть искренне оскорбленным; он недовольно морщит нос и выпрямляется во весь рост.       — Малфои никогда не позволяют себе вольностей, если о них охотно не попросили.       С многозначительным видом он засовывает руки в карманы и делает два шага вперед, пока носки его блестящих ботинок не оказываются в миллиметре от ее.       Гермионе приходится поднять голову, чтобы не потерять зрительного контакта, и сомкнуть челюсть в попытке защититься от обжигающего взора глаз напротив.       От него пахнет все также раздражающе хорошо, как в тот день, когда они донимали друг друга в холле Министерства: чистой накрахмаленной одеждой. Свежо, резко, сладковато.       У нее есть время подумать об этом, потому что ему требуется чертова вечность, чтобы наклониться; уголки его губ приподнимаются совсем не дразняще, на щеках появляется намек на улыбку.       Хуже всего то, что он продолжает держать руки в карманах, и Гермиона не может адекватно сформулировать, почему от этого ей становится только жарче.       В его сдержанности было что-то, спокойная уверенность в том, что ему не нужны были дополнительные прикосновения, чтобы сделать все правильно, и это принуждало Гермиону подавить звук, вырывающийся из груди.       Взгляд Малфоя скользит вниз, к ее губам, они дышат вместе, их носы почти соприкасаются; она наблюдает, как его серые глаза обводят контур ее рта.       Сердце Гермионы колотится где-то в горле, голова кружится.       Она видит, что он заметил и это тоже.       В голове Гермионы проносится множество язвительных замечаний: «У меня сегодня есть и другие дела», «Ты собираешься поцеловать меня до того, как мы разделим один цвет волос, Малфой?» — но ее губы на удивление не слушаются, дыхание становится немного прерывистым, когда он, наконец, начинает сокращать дистанцию.       — Не бойся, львенок. — Его губы касаются ее, дыхание скользит по коже. — Я тебя не обижу.       Сердце колотится, когда он сталкивает их губы. Оно бьется так быстро, что она начинает чувствовать слабость в коленях.       Поцелуй, примечательно, довольно целомудренный. Губы Малфоя преступно мягкие, и они остаются плотно сжатыми; никаких дерзких покусываний или жадных движений языком.       Нет.       Малфой нависает над ней, но у них нет никаких других точек соприкосновения. Только нежный поцелуй, губы, наслаждающиеся ее, ее верхняя под его, а затем его нижняя скользит по пухлому изгибу ее собственной.       К ее нескончаемому унижению, дыхание перехватывает, грудь на мгновение соприкасается с теплой грудью Малфоя, и самодовольство волнами исходит от него, когда он, наконец, отстраняется; губы влажные и пухлые.       О боги. Она только что поцеловала Драко Малфоя.       Вернее. Драко Малфой поцеловал ее.       У нее покалывает губы. У нее покалывает губы? Гермиона лениво размышляет, не ел ли он чего-нибудь, на что у нее аллергия, несмотря на то, что у нее нет никаких известных аллергических реакций.       Это точно от этого. Поздно проявившееся непереносимость зеленых яблок или влажных налившихся цветом губ.       Кх-м… Блестящий розовый бальзам для губ.       Отстраняясь, Малфой возвращает себе кресло испытывающего наблюдателя. Глаза — черные — светятся злорадством.       А чем еще они могли светиться?       — Этого достаточно, член Визенгамота Грейнджер?       О, боги. Она ведь…       Блять. Гермиона только что променяла рычаг политического давления на поцелуй.       Реальность того, что она только что совершила, — преступность этого — обрушивается на нее, сжимая желудок.       Разглаживая несуществующую мятость рубашки, Гермиона опускает голову.       — Этого достаточно, координатор фракции большинства Малфой. — Она боком отходит от того места, где, она осознает, он прижал ее к столу. — Я проголосую за ваш бредовый налог на импорт.       Игнорируя ком в горле, она щелкает пальцами в сторону двери, берет стопку пергамента, которую ее глаза отказываются читать.       — На этом все.       

***

      На следующей неделе, когда финальный экземпляр законопроекта о модернизации инфраструктуры оказывается у нее, она не находит в нем налога на импорт, как сильно бы ни пыталась.       Пергамент сминается, когда она кладет акт на стол и в замешательстве смотрит в никуда.       Во что, черт возьми, играет Малфой?