Враждебные тактики ведения переговоров

      Первые три недели со дня назначения на должность проходили более или менее гладко.       Календарь на стене был все еще забит разного рода делами, но Гермиона нашла ритм, позволяющий ей справляться с причудами, свойственными Визенгамоту.       Она научилась любой ценой избегать атриума Министерства, где обычно ее облепляли лоббисты (Гермиона с ненавистью вспоминает об одиозном существовании Кормака Маклаггена), и обедать в обществе Гарри в офисе ОМП, в своем собственном кабинете, двери которого были искусно забаррикадированы, или не обедать в принципе, — прием пищи в общей столовой был верным способом привлечь внимание благодетелей всех сторон.       Выложенный темно-зеленой плиткой, коридор от комнат законодательных и судебных заседаний Визенгамота до ее кабинета был местом, где происходили десятки важнейших бесед, в которых она становится все более и более искусной: короткие переговоры с законодателями между сессиями, подслушанные обсуждения молодых членов, не жалующих подход старших, долгие разглагольствования последних о былых временах (то есть о тех, когда людей еще не привлекали к ответственности за их дерьмовые взгляды), — ее участие во всех этих рутинных обменах мнениями в абсолютном процентном соотношении было направлено на реализацию главной миссии по созданию коалиции в рамках избирательного блока.       Верный своему слову, Малфой добился от своей партии отмены Закона о регистрации оборотней ровно через неделю после того, как они заключили сделку.       Позже, столкнувшись в холле по пути к собственным кабинетам, они обменялись вежливыми кивками.       Два дня спустя Гермиона вместе со своим отрядом, как назвал его Малфой, проголосовали за полное финансирование проекта по восстановлению исторических артефактов.       Всего за одну неделю она добилась бо́льшего прогресса в своей законодательной деятельности, чем за десять лет изнурительной работы, лоббирования и бесконечных страстных выступлений перед Визенгамотом.       Это, конечно, задело бы ее самолюбие, если бы оно не пребывало в столь благостном расположении духа.       После отмены Закона о регистрации оборотней Гермиона распределила свои цели по четырем основным категориям. Она уже начала заниматься первой, так что все, что ей оставалось, это лишь продолжать с тем же успехом.       Оборотни: Уничтожить существующие бумажные копии реестров, Запасы аконита, финансируемые Министерством       Домашние эльфы: Закон об отмене обязательной службы, Закон о минимальном размере оплаты труда, Образовательные программы для эльфов       Великаны: Формирование комитета волшебников и великанов для совершенствования коммуникации, Просветительская кампания по борьбе с дезинформацией в общественных местах       Кентавры: Комитет (смотреть выше), Инициатива по улучшению существующей программы защиты земель кентавров, Репарации       (Последнее она подчеркивает трижды, потому что усилия кентавров помогли ей и многим другим вернуться живыми после битвы за Хогвартс, и кем должно считать себя Британское волшебное общество, чтобы вторгаться на земли кентавров и указывать тем, что делать? Полный абсурд.)       Неприятности начались во вторник на четвертой неделе ее вступления в должность.       К выводу о том, что ее вины в них не было, Гермиона могла прийти и без пятичасового чтения законопроекта о финансировании школ.       Традиционалисты, иррациональные жмоты, так называемые Прогрессисты, требующие то, чего никогда не получат, а именно неограниченного спонсирования частного образования, и она, не принадлежащая ни к одной из партий, наблюдающая за разворачивающимися дебатами с видом человека…       Что ж, по-другому и не скажешь: человека, находящегося в откровенном шоке от того, насколько хаотично и предельно бестолково могут вести себя представители власти.       Полное финансирование богатых придурков, крадущих деньги из общественных образовательных фондов для того, чтобы обучить своих детей абсолютно… м-м… ничему? Нет. Разумеется нет.       Теперь, когда в ее альянсе уже двадцать один член собрания, Гермионе остается только часами выслушивать полную чушь, зная, чтобы разрабатываемый законопроект все равно не пройдет.       В другом конце комнаты рука, лениво ведущая по губам, — строчка чернил тянется за движением, после снова исчезает, — фамильный перстень, поблескивающий в приглушенном зареве свечей, привлекают ее внимание ровно в тот момент, как ее замечает Малфой. Она понимает, что сейчас произойдет.       Странная смесь возбуждения, незнакомого уважения и довольства светится в этих серых глазах, и, слегка улыбнувшись, Гермиона неторопливо заваривает чай и откидывается на спинку стула, делая долгий, размеренный, желанный глоток, прежде чем поднять чашку в его сторону.       Уголки его рта подергиваются, когда он качает головой.       Возвращаясь в кабинет после очередной изнурительной сессии, она слышит торопливые шаги позади намного раньше, чем сама того ожидала.       — Значит, отныне так будет всегда?       Она не одаривает его взглядом, фокусируясь на записях в своем ежедневнике.       — Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, но если вопрос на самом деле подразумевает что-то вроде: «Действительно ли она позаботится о том, чтобы каждый никчемный кусок мусора был отклонен, отложен или пересмотрен до тех пор, пока от его не будет в состоянии узнать даже сам создатель?», то ответ положительный.       Где этот чертов листок с заметкой об одном из традиционалистов? Он говорил, что его внучке нравится Трансфигурация? Руны? Определенно что-то стоящее его голоса в ее пользу.       — Не каждый акт, который мы выносим на обсуждение, является никчемным куском мусора, — начинает он, побуждая Гермиону оторваться от бумаг.       — У тебя-я-я, — она тянет слово в эйфории от догадки, — нет голосов.       Ноздри Малфоя раздуваются, но Гермиона упивается эмоцией, вспыхивающей в паре красивых глаз напротив.       — Я могу их обеспечить.       Она не сдерживает смех.       — Не можешь, если мы не берем в расчет Империо. — Она возвращается к своим записям, стараясь игнорировать мысль о том, что неосознанно наградила глаза Малфоя эпитетом «красивые». Нужно собраться. — Или самый виртуозный шантаж, которого только удостаивался Визенгамот со времен Амбридж.       — Шантаж, говоришь… — он словно обдумывает ее идею, но Гермиона слышит издевку.       — Учитывая то, что четыре члена твоей партии уже дежурно обрабатывают мои команды, не сработает даже он. — Она бросает на него быстрый взгляд, и уголки ее губ приподнимаются в лукавой усмешке. — Со временем, возможно, обучишься и ты.       Несмотря на сдержанную мимику, она считывает его веселье:       — При должной мотивации я довольно легко обучаем.       Его голос становится… Сочным. Невероятно притягательным. Это могло смутить ведьму, не прояви та достаточную бдительность.       Закатив глаза, Гермиона возвращается с ежедневнику, возобновляя поиск:       — В том, что тебе пригодились бы пара кнутов и пряник, я даже не сомневаюсь, Малфой. — Она просматривает все еще раз. — Да где же, черт возьми…       — Боги, Грейнджер, — Без капли раздражения Малфой тянется к ее блокноту, переворачивает две страницы и указывает на ее взволнованные каракули с краю. — Его зовут Архимед Биттервуд, и его внучка увлекается Арифмантикой.       Гермиона буравит его взглядом из-под прищура.       — Применение Легилименции без согласия запрещено законом, Малфой.       Склонив голову, он насмешливо поджимает губы и выгибает бровь.       — Мне не нужна Легилименция, Грейнджер, ты засияла ярче Патронуса в момент, когда он сказал это. — После у него хватает наглости едва ощутимо постучать пальцем возле уголка ее глаза. — Тебе не помешает поработать над этим.       Гермиона негодующе отмахивается от него:       — Вредитель. — Захлопывает свой ежедневник и расплывается в улыбке. — Ты в шаге от того, чтобы потерять еще один голос.       Стоп. Она приблизилась? Или это был он?       Теперь он наблюдает за ней сверху вниз, самодовольный, словно оставшийся ни сколько не разочарованным разыгранным для него представлением.       — Посмотрим, Грейнджер.       Он так близко, что изгиб губ делает его рот похожим на манящий розовый комок бархата. По какой-то ужасной причине он пахнет как чистая одежда — свежая, накрахмаленная — и Гермиона мечтает о возможности собрать все эти мелкие наблюдения в кучу и растворить в небытие.       — Именно так. — Она упрямо вскидывает подбородок.       Его тихий смешок преследует ее по коридору на протяжении всего обратного пути до кабинета.

***

      Биттервуд оказывается крепким орешком, но она находит способ завоевать его хоть и неохотное, но признание, предложив его внучке несколько личных фаворитов по Арифмантике.       Более того, когда он экспрессивно жалуется на частного преподавателя, который позволил себе весьма пренебрежительно высказаться о неспособности большинства ведьм постичь эту искусную науку, что «делает бесполезными любые потуги на данном поприще, если в конце концов все они остановятся на Заклинаниях, где им самое место», Гермионе удается со всем возможным жаром поделиться собственным опытом взаимодействия с профессором Вектор в Хогвартсе.       Черные, как бусинки, глаза старика Биттервуда впервые за все то время, что знала его Гермиона, приоткрываются, выражение лица становится заинтригованным.       — Септима. Ведьма, говорите?       — Мхг. И очень хороша в том, что делает. Она бы понравилась вашей внучке. — Гермиона нетерпеливо поддается вперед. — Уверена, что я смогла бы организовать вам послеобеденное чаепитие в Хогсмиде, если ваша внучка захочет обсудить курс углубленных занятий по Арифмантике с профессионалом.       Ровно вот так законопроект о финансировании оказывается снят с рассмотрения, а Гермиона укрепляет свои позиции среди традиционалистов.       (В тот момент, как Биттервуд выносит предложение об исключении чернового варианта из расписания, Гермиона находит глазами Малфоя и неописуемо явно смакует раздраженное выражение его лица, почти так же явно, как следит за линией его подбородка и едва заметным пасом изящных пальцев, олицетворяющим вынужденное «Хорошо сыграно».)       И этот день можно назвать последним удачным на этой неделе.

***

      Предательство Биттервуда разжигает в рядах традиционалистов настоящую гражданскую войну, которая не заканчивается стенами зала заседаний.       Гермиона слышит непрекращающиеся крики, непримиримые споры и ничем не прикрытые взаимные обвинения, разлетающиеся по общей столовой как словесные эквиваленты маггловских боеприпасов.       Учитывая то, какой тяжелой была эта компания изначально, и то, насколько открыто они выражали свое недовольство сейчас, удивительным казалось то, как в этот период им удается сделать хоть что-либо.       Биттервуд, со своей стороны, твердо стоит на своем: привилегии престарелого законодателя.       Облако фрустрации и недоброжелательности превращает Министерство в до того малоприятное место, что Гермиона почти с нетерпением ждет встречи с Малфоем: та ознаменовывала окончание недели.       Покалывающее предвкушение исчезает, однако, в ту же секунду, как его фигура появляется на горизонте.       Мрачный, с глубокой складкой между бровей, Малфой вваливается в ее кабинет без стука.       — Давай поскорее покончим с этим.       Моргнув, Гермиона откидывается на спинку стула.       — Прошу прощения?       Папка Малфоя со шлепком приземляется на ее стол, когда тот занимает свое место.       — Неделя была долгой, а моя работа утомительна и без междоусобиц внутри партии, — работа, которая вообще не касалась бы тебя, если бы не твое вечное вмешательство, — так что у меня нет ни времени, ни сил, чтобы тратить их на твои легкомысленные махинации…       — Легкомысленные?       На самом деле в предшествующей реплике она находит по крайней мере несколько оскорбляющих ее вещей, но легкомысленность стала тем, что выбрал ее рот, и на легкомысленности она остановится.       — Кое-кто из нас действительно пытается заниматься законотворчеством, Грейнджер, а не играть в благотворительность и подрывать тем самым всю демократическую систему.       Потратив минимум усилий, они оба выходят из себя в рекордно короткие сроки.       Забавно: им удалось установить около дружественные отношения примерно на тот же промежуток времени, на протяжении которого они успели прощупать границы дозволенного подшучивания, и она забыла, что Драко Малфой, несмотря на то, что создавал впечатление квалифицированного и дальновидного работника, все еще оставался огромным мудаком.       Опустив ладонь на стопку пергамента перед собой, Гермиона вскипает:       — Это и есть законотворчество, Малфой. То, что оно не материализуется в форме одного из ваших нелепых законов, направленных на обогащение богатых за счет разорения бедных, не значит, что оно лишается права пойти на благо волшебному сообществу.       — «Пойти на благо волшебному сообществу», Салазар, ты себя слышишь? — Чертов перстень сверкает, когда он праздно потирает висок. — Если ты презентуешь законопроект под названием Г.А.В.Н.Э, я убежусь в том, что ты действительно ни на йоту не изменилась с тех пор, как мы были детьми.       О-о-у, это наживка была выбрана не случайно, в этом Гермиона уверена. Она также прояснила ситуацию: Малфой напрашивался на длинную, содержательную перепалку. С несколькими ступенями глубины.       И, честно говоря, его неделю поистине сложно было назвать продуктивной, принимая во внимание тот факт, что партия традиционалистов находилась в полном раздрае, но Гермиона…       Гермиона была взрослой женщиной. Успешной женщиной. Она не могла позволить Малфою втянуть себя в мелочную ссору только для того, чтобы ему было на ком выместить свое плохое настроение.       Она решает доверить сие действо лоббистам, его сопартийцам или любому, кого он назовет другом. Гермиона решает быть выше этого.       (… На этот раз.)       Равнодушно взмахнув рукой, она заставляет его замолчать.       — Я не знаю, на кого на самом деле направлена твоя агрессия, но я не собираюсь быть грушей для битья. Тебе придется найти другое место, где выместить все, чем бы… — Она указывает в его направлении. — Это ни было.       Серые глаза вспыхивают, и Гермиона видит, как в них поднимается тирада, но она просто щелкает пальцами, открывая дверь офиса.       — Я могу повысить голос в разговоре с тобой, Малфой, но я никогда позволю себе грубость в твой адрес из-за дерьмового поведения кого-то другого. — Она делает паузу перед тем, как продолжить: — Потому что, в отличии от, я уважаю тебя достаточно, чтобы контролировать свои эмоции.       Она раскрывает ладонь в сторону выхода, но, когда Малфой игнорирует намек, снисходительно щелкает пальцами.       — На этом все.       Возвращаясь к делам, она бросает на него взгляд: Малфой, как ни странно, выглядит потрясенным.

***

      В следующий понедельник, спустя два часа после начала сессии по подготовке законопроекта, в расписании на стене Гермионы появляется новая запись:       Драко Малфой: В продолжение предыдущей встречи — 13:30.       Она получает огромное удовольствие, избавляясь от строки одним движением палочки.       Удовольствие длится около пяти секунд, прерванное очередным звоном оповещения.       Непрезентабельный рык вырывается из горла прежде, чем Гермиона заканчивает оборот в кресле.       Драко Малфой: Добровольное признание ошибочности суждений и сеанс искупления вины — 13:30.       О, ну что ж. Тогда все в порядке.

***

      Он ждет ее приглашения войти, чего не делал ранее. Обычно между стуком его костяшек о дерево и полным открытием двери проходила миллисекунда. Подобное поведение определено в новинку.       Сегодня она наблюдает за его силуэтом сквозь зачарованное стекло стены офиса, замечая напряжение в мышцах.       Интересно.       Когда она впускает его внутрь, он являет собой воплощение раскаяния. Широкие плечи опущены, спина сгорблена — он кажется ниже ростом, чем есть на самом деле. Прямая линия губ, сведенные брови, при нем нет ни привычной папки с документами, ни привычной уверенности в собственной непогрешимой компетентности.       Даже его наряд подобающе мрачен: простой черный пиджак и брюки, белая рубашка на пуговицах, черный галстук. Характерный зажим на последнем также отсутствует.       Он действительно пришел извиняться.       Гермиона расслабленно облокачивается на спинку стула.       — Малфой.       — Грейнджер.       Далее следует пауза достаточная для того, чтобы обернуться и посмотреть на стену с расписанием.       Невербально, Гермиона заставляет строку «Добровольное признание ошибочности суждений и сеанс искупления вины» блеснуть, затем снова концентрируется на Малфое.       Она видит, как в его глазах отражаются искрящиеся буквы.       — Чем я могу вам помочь, координатор фракции большинства Малфой?       Ему стоит больших усилий переключение внимания с расписания на нее саму.       Гермиона не сомневается в том, что ему противно извиняться перед ней. Не то чтобы она верит, что он все еще придерживается своих расистских убеждений: после суда он принес публичные извинения, пожертвовал нарочито крупные суммы в фонды по восстановлению и отдал серьезную долю из семейных хранилищ в качестве репараций.       Малфой не был сторонником превосходства крови, но, она подозревала, все еще оставался классицистской задницей.       Нет. Ему было противно по другой причине. Она знала, как он ненавидит проигрывать.       Его взгляд тверд и сосредоточен, серые глаза так пристально изучают ее, что Гермиона почти физически ощущает их прикосновение: они скользят по ее лбу, щеке, линии шеи.       Она чувствует тепло, охватившее скулы.       — Пожалуйста, простите меня, член Визенгамота Грейнджер, за мое поведение на прошлой неделе.       О, это… настоящее извинение.       — Э-э…       Малфой продолжает невозмутимо:       — Наши оговоренные встречи ценны и важны для меня, и на прошлой неделе я не проявил к ним должного уважения. Если быть откровенным, я полностью перешел все границы. — Он прижимает ладонь к груди, наклоняясь до тех пор, пока лицо не оказывается параллельно полу, тело сгибается в том, что, несомненно, можно назвать поклоном. — Я прошу прощения.       Гермиона молча моргает. Она ожидала… Ну, она не уверена, что именно ожидала услышать от него. Возможно, что-то о неподобающем для представителя Священных двадцати восьми поведении, но точно не этой… искренности.       Она осознает, что продолжает просто пялиться, поэтому оперативно подбирает челюсть с пола:       — Да, эм… — Она качает головой, чтобы привести мысли в порядок. — Это… уже в прошлом.       Малфой не выпрямляет спину, скорее наклоняется еще ниже, что только ухудшает и без того неловкую ситуацию.       — Я также хотел бы прояснить, что не считаю вашу работу пустой тратой времени. Волшебники в большинстве своем заботятся лишь о собственном благополучии, нам необходим человек, который напомнит о том, что существуют тысячи других магических существ, зависящих от наших действий.       Он не пытается извернуться, из его голоса льется чистосердечность; он честный, откровенный. И как человек в высшей степени прагматичный и практичный… О боже, это задевает Гермиону за живое.       Малфой приподнимает голову ровно настолько, чтобы было видно, как развязно изогнулись его губы и приподнялась одна из чертовых бровей.       — Мы просто не можем сойтись во мнениях о том, до какой степени следует проявлять заботу.       Гермиона терпеть не может тот факт, что она слегка очарована всем этим: поклоном, извинениями, самоуничижением. Это не должно было сработать. Она не хочет, чтобы это имело такой эффект.       Подходя к нему, она думает о том, что именно благодаря подобной чепухе Драко Малфой так хорошо справляется со своей работой.       Но, если она что-то и поняла за этот месяц, это то, что политика основана на принципе взаимности.       Если она смилуется над ним сейчас, она сможет воспользоваться этим позже. По своему разумению.       Она слегка приподнимает его подбородок выше; серые глаза сверкают отрешенно, эмоцией, которую она не может распознать, а пухлые губы растягиваются в легкой улыбке.       — Я еще научу тебя, Малфой. — Она похлопывает по линии его челюсти раз, два, а после отворачивается. — Ты извинился, хороший мальчик. — Она следит за тем, чтобы шаги оставались уверенными, неторопливыми. — А теперь убирайся из моего кабинета. У меня много работы.       К тому времени, как она занимает свое место, он вытягивается в полный рост, а на левой щеке проступает ямочка, словно слова его позабавили.       — Знаешь, на некоторых людей это извинение произвело бы впечатление.       — М? — Она придвигает к себе стопку пергамента и достает перьевую ручку. — Мне связаться с твоим преподавателем по этикету? «Дорогой профессор Томас, пожалуйста, примите мои сердечные поздравления за то, что научили Драко Люциуса Малфоя правильно извиняться, когда он ведет себя как полный козел. Вам стоит гордиться.»       Малфой морщит нос:       — Меня называют полным именем, только когда я плохо себя веду.       — Принято к сведению, Драко Люциус Малфой. А теперь пошел вон.       Он и в самом деле направляется к двери, но задерживается в проходе, видимо контролируя выражение лица.       — Значит, в пятницу все в силе?       — Естественно. — Гермиона хмурится, глядя на лист пергамента, лежащий перед ней, прежде чем поднять взгляд на него. — Но мы увидимся уже завтра утром, когда я разгромлю твой законопроект по инфраструктуре на заседании. — Она закрепляет реплику обаятельной улыбкой.       Малфой скрывает смешок и качает головой.       — Пока, Грейнджер.       — Пока, Драко Люциус Малфой.       Последнее, что она замечает в этот день, — это его повторно недовольно сморщенный нос.