Координаты нового начала

Пятнадцать минут пути промозглым ноябрьским утром. Казимир кутался в шарф, думая о странном: почему никто в колледже не засыпал его вопросами о позднем переводе? В октябре пришел, в ноябре — уже новый студент. Но, судя по вчерашнему дню, здесь, видимо, слишком много своих, куда более ярких странностей, чтобы замечать такие мелочи. Его внутренний комментарий был сухим: «Ну ладно, так даже лучше». Асфальт кое-где уже был покрыт тонкой, хрустальной корочкой льда, и ностальгическое желание потоптать хрустящую пленку лужи боролось с практическим — не упасть и не выглядеть идиотом. Мысли прервала знакомая картина абсурда, развернувшаяся метрах в ста впереди. Карина, в ярком желтом пуховике, схватила Дамьяна за края его серой кофты и с нечеловеческой для ее хрупкого вида силой тащила его по скользкой дороге. Дамьян, не желая падать, неуклюже скользил за ней, как непокорные сани, его лицо было искажено гримасой раздражения и вечного, глубочайшего разочарования в происходящем. — Отпусти, я тебе этим шарфом и придушу! — его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал хрипло от напряжения и утренней простуды. — Хули прогуливаешь! — не унималась Карина, не оборачиваясь. — Пойдешь! Именно в этот момент она заметила Казимира. Ее лицо, красное от усилий и холода, озарилось знакомой безумной радостью. — О, Казимир, привет! Помоги, пожалуйста, этого придурка дотащить до колледжа! Дамьян, скользя, сумел повернуть голову. Его глаза, сузившиеся от ветра, встретились с Казимировыми. В них не было просьбы о помощи. Был лишь холодный, предостерегающий сигнал. — Если поможешь, то я вас обоих придушу шарфом или учебник кину. По выбору. Казимир замер в нерешительности, чувствуя себя зрителем, которого внезапно призвали на сцену. Но выбора ему не дали. Карина, пытаясь совместить приветственный взмах рукой и удержание сопротивляющегося Дамьяна, на секунду потеряла равновесие. Она поскользнулась, с визгом полетела вперед, прямо на Казимира, и всей своей массой, не выпуская краев кофты, врезалась в него. Звук был глухим и влажным. Все трое грузно рухнули на лед, сплетясь в нелепую кучу конечностей, шарфов и возмущенных возгласов. Казимир почувствовал, как холод моментально пропитал брюки, а Карина, лежа на нем, все еще не отпускала Дамьяна. — Да отпусти! Сам дойду! — зарычал Дамьян, пытаясь высвободиться из этого людского клубка. — Точно? — спросила Карина, задыхаясь. — Да точно, точно! Она, наконец, разжала пальцы. Дамьян моментально, с кошачьей ловкостью, первым вскочил на ноги, отряхнулся от снега и, не теряя ни секунды, воспользовался моментом. Карина, ожидая, что он хотя бы протянет ей руку, лежала и смотрела на него с немым укором. Но Дамьян лишь насмешливо махнул рукой: — Э... Пока-пока! 👋👋👋 И сделал шаг, намереваясь сбежать. — КУДА?! 👺 — завопила Карина и, не раздумывая, изо всех сил дернула его за ногу, ухватившись за ботинок. Дамьян, не успев сгруппироваться, снова рухнул, на этот раз прямо на них двоих, вызвав новый вздох и стон. — Карина, епт твою налево! 😠 — его приглушенный крик прозвучал прямо у Казимира над ухом. Теперь они лежали все трое, совершенно обездвиженные собственным весом и нелепостью ситуации.

***

Добирались они, как три подвыпивших пингвина, цепляясь друг за друга, поскальзываясь и обмениваясь краткими, но выразительными комментариями. К моменту, когда серые стены колледжа наконец выросли перед ними, все трое были испачканы снегом, в разной степени озлоблены и полностью продрогли. В гардеробе царила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Дамьян, скинув промокшие кеды, первым вырвался на свободу и исчез в коридоре, не оглядываясь. Карина, отряхиваясь, фыркала и ворчала что-то про «неблагодарного урода». Казимир молча стряхивал хлопья снега с темных брюк, чувствуя, как лед тает и оставляет неприятные влажные пятна. Аудитория встретила их привычным гулом, но для Казимира он уже не казался просто шумом — теперь в нем угадывались отдельные голоса, жесты, намерения. Он прошел на свое место у окна, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, особенно с Ликиным, которая тут же обернулась и устремила на него изучающий, слишком заинтересованный взгляд. Карина, как ни в чем не бывало, влетела в кабинет следом, все еще красная от холода и возмущения. Она направилась к своему месту, проходя мимо задних рядов, где уже сидел Дамьян. Он успел высохнуть, надеть наушники и принять вид человека, глубоко погруженного в созерцание стены. Но это было лишь видимостью. В тот момент, когда Карина поравнялась с его партой, Дамьян, не глядя, одним точным, отработанным движением метнул в нее свой пенал. Тот пролетел по идеальной траектории и с глухим пластиковым стуком ударил ее по бедру. — Ай! — вскрикнула Карина, больше от неожиданности, чем от боли. Она обернулась, сверкнув глазами. — Ты что, обалдел?! Дамьян медленно снял один наушник. На его лице не было ни злобы, ни раскаяния — лишь холодное, ясное удовлетворение. — Не туда попал. Целился в голову. Неудачный бросок. — Да я тебя сейчас… — Карина занесла над головой свой рюкзак, намереваясь запустить им в ответ, но в этот момент в класс вошел преподаватель. — Садимся, начинаем. Карина, вы с чем к Дамьяну-то? Он и так редко ходит, не спугните. Пришлось отступить. Карина, скрипя зубами, плюхнулась на стул, сунув обиженно отобранный пенал Дамьяна в свой карман — видимо, в качестве трофея или будущего орудия возмездия. Казимир наблюдал за этой микро-сценой из своего угла. Сначала — дикий хаос на улице, где они все были равны в своей беспомощности. А теперь — четкий, меткий выстрел пенала, восстановление привычной иерархии и границ. Дамьян снова стал тем, кем был: саркастичным, опасным и непредсказуемым наблюдателем, мстящим за свое утреннее унижение. Но в этом акте возмездия не было настоящей злобы. Это была… игра. Жесткая, странная, но игра по каким-то своим, им одним понятным правилам. Казимир отвернулся к окну, где на стекле уже нарисовался морозный узор. Он невольно коснулся ушибленного вчера плеча. Сегодня он ждал обещанного урока по теням. Но глядя на то, как Дамьян хладнокровно запускает канцелярскими товарами в своих «друзей», Казимир начал сомневаться, дождется ли он его вообще.

***

Позже, уже на живописи, Казимир с подозрением поглядывал на Дамьяна. Тот, казалось, полностью забыл и о утреннем побоище на льду, и о своем вчерашнем предложении. Он работал сосредоточенно, его кисть двигалась быстро и уверенно, выводя на холсте сложную композицию из гипсовых геометрических фигур. Тени там были безупречны — глубокие, сложные, с верными рефлексами. Казимир украдкой сравнивал со своей работой и чувствовал, как внутри чтото съеживается. Его собственные тени выглядели плоскими, грязноватыми пятнами. Перемена. Казимир, не надеясь уже ни на что, собирался выйти в коридор, когда почувствовал легкий тычок в спину углом планшета. — Ну что, Казимир, — раздался голос Дамьяна прямо за спиной. — Показывать, или ты сам уже во всем разобрался? Казимир обернулся. Дамьян стоял, держа под мышкой папку, и смотрел на него с тем же отстраненно-оценивающим взглядом. — Не разобрался, — честно признался Казимир. — И не разберешься, если будешь смотреть на чужую работу, а не слушать объяснения, — парировал Дамьян. — Пойдем, тут темно. Он кивком указал на дальний угол мастерской, где стояли неиспользуемые мольберты и царил полумрак. Казимир, ошеломленно, поплелся за ним. Это было так... неожиданно прямолинейно. Дамьян поставил на свободный мольберт чистый лист, достал уголь и кусочек мелка сангины. — Смотри сюда, — его голос потерял насмешливые нотки, стал сухим и деловым. — Ты проблему видишь только в томной, да? А проблема в том, что ты не видишь, откуда свет. Вот источник, — он тыкнул пальцем в воображаемую точку в воздухе. — Значит, тут — самая густая тень, падающая. Но тень — не черная дыра. В нее свет попадает отовсюду: от стола, от соседнего куба, от белой стены. Это — рефлекс. И его температура другая. Он начал быстро, почти грубо наносить уголь на бумагу, потом растирать пальцем, потом легким касанием сангины добавлял теплый оттенок в глубине «тени». Это не было красиво, это было схематично, как чертеж. Но гениально понятно. — Ты ее не закрашиваешь, ты ее... строишь. Из плоскостей, — говорил Дамьян, его пальцы, испачканные углем, двигались уверенно. — И не бойся, что она будет слишком светлой. Бойся, что она будет грязной и непонятной. Казимир смотрел, затаив дыхание. В этом не было никакого скрытого умысла, никакого издевательства. Это был чистый, беспристрастный навык, которым делились — резко, без сантиментов, но делились. — Понял? — Дамьян отступил от листа, критически его оглядывая. — Вроде... да, — пробормотал Казимир, чувствуя, как в голове щелкают какие-то переключатели. — Ну и хорошо. Теперь иди и сделай у себя не грязь, а тень. А то глаз режет, — Дамьян вытер руки о брюки, оставив новые сажистые следы. Он уже снова надевал маску безразличия, но пауза выдала его. Он задержался на секунду, глядя на Казимира. — И, кстати... насчет утра. Казимир насторожился. — Не подумай, что я там... извиняюсь, что ли, — быстро, почти с раздражением произнес Дамьян, отводя взгляд. — Карина — стихийное бедствие. С ней так все. Просто... имей в виду. Если она захочет куда-то затащить, сопротивление бесполезно. Надо или смиряться, или убегать заранее. И, не дав ничего ответить, он развернулся и пошел прочь, растворяясь в толпе студентов, хлынувших в кабинет к следующей паре. Как всегда. Это его привычка что-ли? Казимир остался стоять перед мольбертом с нарисованной схемой. Уголь еще пах. Его мысли путались. Язвительный циник, способный на минутную, почти интимную щедрость. Человек, который только что преподал ему больше за пять минут, чем некоторые учителя за урок, а потом поспешил отгородиться шуткой о Карине. «Я опять себя накручиваю», — снова подумал он, но на этот раз мысль звучала по-другому. Может, не все здесь — игра на доверии? Может, некоторые... просто такие? Колючие снаружи, но... последовательные внутри? Он медленно пошел к своему мольберту, с новым, острым желанием попробовать. Построить тень. Не просто закрасить, а построить. И посмотреть, что из этого выйдет.