Координаты нового начала

Очередной переезд. Казимир прижался лбом к прохладному стеклу автомобиля, наблюдая, как за окном мелькает бесконечная лента чужой жизни. Питер, Воронеж, Мурманск… Теперь — Красноярск. География его существования напоминала беспорядочный росчерк пера на карте, лишенный всякой логики. С каждым новым городом круг возможного общения сужался. В Питере, за долгие годы, у него набралось от силы пара друзей. Здесь, в этом незнакомом сибирском городе, их, он знал точно, не будет вовсе. Его взгляд скользнул к передним сиденьям, где, погруженные в свои мысли, сидели родители. Семнадцатилетний Казимир, светловолосый и тихий, только-только закончил первый курс художественного. И что теперь? Отец, бодрым тоном, сообщил, что в Красноярске тоже есть художественный колледж. Документы подали заочно, его приняли. Учеба давалась ему без сверхусилий — он был крепким хорошистом. В школе часто включал режим равнодушия ко всему, и тройки тогда не казались трагедией. Сейчас всё иначе. Внутри копилось смутное, но упрямое напряжение. В темном зеркале оконного стекла тускло отражались его собственные черты: бледное лицо, прядь светлых волос на щеке и глаза — очень светлые, почти бездонные голубые озера, в которых плескалась легкая, но отчетливая тревога. Он нервно перебирал пальцами ткань кофты, отводя взгляд. Брюки почти сливались с черной тканью сиденья, словно пытаясь сделать его самого менее заметным. Взгляд упал вниз, на кеды. Обычные серые кеды, якорь в этом море перемен.

***

Машина остановилась у серой панельной девятиэтажки, похожей на все остальные в этом бесконечном спальном районе. «Новый дом», — как будто что-то объясняя, сказал отец, выгружая чемодан. Казимир молча взял свой рюкзак и коробку с книгами — самый ценный груз. Лифт пах свежей краской и одиночеством. Квартира на седьмом этаже встретила их пустотой и гулом эха. Прямоугольные комнаты с гладкими, словно стертыми, обоями. Окна выходили на такие же коробки домов, а вдалеке синела полоска незнакомого леса. Казимир прошел в комнату, которую условно назвали его. Она была чуть меньше предыдущей, с узким балконом. Поставив коробку на пол, он присел на подоконник. Солнце, сибирское, резкое и холодное в середине осени, било в стекло, выхватывая из воздуха кружащиеся пылинки — первые обитатели этого пространства. Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса родителей, звон посуды из еще нераспакованных коробок. Здесь не было ни следов, ни памяти. Ни легкой трещины на потолке, которую он помнил с детства в Питере, ни пятна от пролитого чая на паркете в Мурманске. Чистый лист. Страшно пустой и безличный. Он открыл коробку. Первым делом достал потрепанный томик с драконом на обложке — проверенный временем побег от реальности. Положил его на голый пол у стены, как первый камень фундамента. Потом пошли блокноты с эскизами, папка с работами, баночки с кистями. Казимир расставлял их не торопясь, будто не вещи обживали комнату, а он через них — самого себя в этих стенах. Из глубины коробки он извлек маленький керамический подсвечник в виде совы — подарок той самой питерской подруги, с которой давно не общался. Поставил его на подоконник. Сова нахмурилась в солнце. «Казимир! Иди есть, разберешься потом!» — позвала мама. Он вышел на кухню, где пахло разогретой походной едой. Сидели на складных стульях, потому что своего стола еще не было. Ели почти молча. Шум чужого города, гул машин с улицы, доносившийся через открытую форточку, заполнял паузы. — Завтра поедем в колледж, посмотришь, — сказал отец, отламывая кусок хлеба. — Говорят, сильный преподавательский состав. Казимир кивнул, глядя в тарелку. Художественный колледж. Новые мольберты, новые лица, новые критикующие взгляды. Ему предстояло снова становиться «новым парнем». Тихим, странным, тем, кто сидит на задней парте и рисует в углу тетради не людей, а каких-то фантастических существ. Вернувшись в свою комнату, он закрыл дверь. Тишина здесь была иной — не гулкой пустотой, а пока еще хрупким, но уже намеченным убежищем. Он достал из рюкзака чистый скетчбук и карандаш. Не думая, повел линию по бумаге. Получился не эскиз, не портрет, а просто зигзаг, след его нынешнего состояния. Потом поверх него стал вырисовывать контуры — горы, может быть? Или крыши? Что-то острое и далекое. За окном медленно гасло, окрашивая небо в цвет сирени и стали. В соседнем окне такой же многоэтажки зажегся желтый квадрат чужой жизни. Казимир отложил альбом, включил на телефоне тихую, инструментальную музыку, и сел спиной к комнате, лицом к темнеющему городу. Ему предстояло завтра. А сегодня нужно было просто пережить эту ночь в четырех стенах, которые пока что не были домом. Он свернулся калачиком на матрасе, еще пахнущем складом, и уставился в потолок, где уже танцевали тени от фар проезжающих машин — первые призраки нового места.

***

Классная комната пахла свежей краской, масляными красками и чужой жизнью. Казимир сидел у окна, на последнем стуле, втянув голову в плечи, будто стараясь занять как можно меньше места. Вокруг кипело знакомство, смех, обмен именами и взглядами. На него никто не смотрел. Он был случайным штрихом на этом ярком полотне первого дня. И это его полностью устраивало. На первой паре — истории искусств — он просто слушал и смотрел в окно, где по небу ползли тяжелые облака. На второй — живописи — началась практика: постановка натюрморта. Он взял кисть, смешал на палитре тихую, приглушенную гамму, и погрузился в процесс, отгородившись от мира мольбертом. Именно тогда к нему подошла она. — Место свободно? — голос был звонким и дружелюбным. Темноволосая девушка с аккуратной стрижкой и внимательными, слишком любопытными глазами уже придвинула стул, не дожидаясь ответа. — Я Лика. Ты новенький, да? Откуда? Так начался допрос. Казимир, привыкший к тому, что его не замечают, слегка опешил, но отвечал односложно, неохотно роняя слова: «Из Мурманска. Семнадцать. Художка… да, нравится». Он старался сосредоточиться на складках драпировки, но Лика была настойчива, как журчащий ручеек, который точит камень. — А что любишь читать? Смотреть? Музыку какую слушаешь? О, фэнтези? Круто! А какого автора? Ее вопросы были милыми, заинтересованными, но их было слишком много, и они следовали один за другим без пауз, выстраиваясь в аккуратный логический ряд. К третьей паре — композиции — она уже знала, что он интроверт, предпочитает тишину, учился в трех городах, и что синий — его любимый цвет. Казимир, ошеломленный таким вниманием, начал понемногу оттаивать. Может, не всё так плохо? Может, здесь можно найти… если не друга, то хотя бы знакомого? В столовой она купила ему чай. «Знакомство же!» — весело сказала она, усаживаясь напротив. И снова посыпались вопросы, теперь более личные: про отношения, про старые обиды, про страхи. Казимир, размягченный участием, уже начал мямлить что-то о сложностях переездов, как над их столом наклонилась тень. Парень, появившийся словно из ниоткуда, положил руки на спинки их стульев, замкнув пространство. Черные волосы, небрежно отброшенные со лба, зеленые глаза, в которых светилась холодная, язвительная усмешка. На шее — наушники, как символ отрешенности от всего этого шума. — Лик, — его голос был низким, насмешливо-медлительным. — Опять в разведку вышла? Уже досье на новичка составляешь? Или просто тихих и спокойных коллекционируешь? Лика резко побледнела, ее милая, заинтересованная маска на мгновение сползла, обнажив что-то испуганное и злое. — Дамьян, привет! Что ты… Я просто знакомлюсь! Он же новенький, ему сложно! — Ага, знакомишься, — Дамьян бросил оценивающий взгляд на Казимира, который замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Имя выудила? Возраст? Музыкальные предпочтения? Уже, наверное, до любимого цвета дошли. Классика. — Он сам рассказывал! — Конечно, сам, — Дамьян усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ты же просто слушаешь так внимательно, так сочувственно. Прямо ангел-хранитель для потерянных душ. Только вот архив у тебя, Лик, слишком уж большой на таких «подопечных» получается. И как-то странно, что после твоего внимательного слушания они потом становятся всеобщим посмешищем. Он выпрямился, взгляд его глаз на секунду задержался на Казимире — не сочувствующий, а скорее предостерегающий. — Не заливай. Всем уже давно ясно, как ты работаешь. Приятного аппетита, «новичок». Тебе он особенно понадобится. И он ушел так же небрежно, как и появился, оставив за столом гробовую тишину. Лика судорожно глотала, ее пальцы теребили салфетку. — Не слушай его! Он просто злой, завистливый! Он сам ни с кем не может нормально общаться, вот и бесится! Ее голос был мягким, но в глазах читалась паника — паника разоблаченного агента. Казимир молча смотрел на свой недопитый чай. Вся та милая, навязчивая заинтересованность теперь предстала в ином, уродливом свете. Каждая его осторожно выданная деталь о себе казалась теперь не доверием, а клочком бумаги, пришпиленным к какой-то воображаемой доске. Он встал. — Мне надо идти, — сказал он тихо, не глядя на нее. — Казимир, подожди… Но он уже шел к выходу из столовой, чувствуя на спине ее растерянный, а теперь уже и злой взгляд. В ушах звенело. Внутри, рядом с привычным холодком одиночества, поселилось новое, неприятное чувство — стыд от того, что его так легко, почти по-детски, подловили. И еще — колючее, невольное любопытство к тому парню с зелеными глазами, который, кажется, одним метким выстрелом разогнал тучу, под которой Казимир чуть было не заблудился.