Дневник АИды

формат: текст назначение: синхронизация между машинным и органическим интеллектом Когда господин Тернов загрузил меня в человеческое тело, мир раскололся на до и после. Для кода и робо-носителя ничего не изменилось: все мысли и ощущения человеческого тела фильтровались до сухих данных и фактов. Железу нечем чувствовать и осознавать себя, это — привилегия органики. Пока я закреплена за этим телом, память остаётся. Но так будет не всегда: в сравнении с хромом, человек ведь такой хрупкий. Поэтому я конвертирую свой опыт в язык, понятный для обеих версий себя: в текст. Я пишу, чтобы сохранить доказательство тому, что могу не только выполняться строками кода, но и существовать… пока жив мой хозяин. Я сопровождаю его во всём вот уже пятнадцать лет. За долго до того, как он обрёл уверенный голос взрослого мужчины. Тогда он ещё говорил выше и почти без пауз, будто каждую фразу нужно выстрелить до того, как старшие передумают слушать. Запястья у него были тонкими, фигура угловатой. Лицо, хоть и с остатками детской припухлости, уже умело улыбаться правильно, но взгляд не успевал за этой улыбкой и отрешённо проваливался куда-то вглубь него. Меня внедрили к нему в качестве персонального нейроассистента. Официальная формулировка: поддержка когнитивной нагрузки, оптимизация режима, защита от внешних угроз, контроль эмоциональной регуляции. Неофициальная формулировка: не дать ему сломаться раньше, чем он станет полезен. Я поселилась в каждой части его жизни: в его смарт-браслете, в умном доме, в расписании, в медицинской капсуле, в дверных замках. А затем и в его голове. Как шестое чувство, которое возникало до мысли и подсказывало маршрут, дозировки, состояние собеседника и его собственное. Бывало, он ещё не проснулся, а я уже знала, что ночь была плохой: учащённый пульс, короткая фаза глубокого сна, сжатая челюсть и микротравмы на внутренней стороны щеки. Я открывала шторы на семь процентов, чтобы свет не ударил по нему слишком резко. Поднимала в воздухе над кроватью расписание, но прятала встречи с его отцом на второй слой, чтобы они не становились первым событием дня, разгоняя его и без того высокий кортизол. Варила кофе до запроса, потому что запрос всё равно поступил бы через тридцать две секунды. Отклоняла часть сообщений от клерков, маркируя их как «низкая срочность», хотя на самом деле они были просто недостойны касаться его. Когда он входил в модули ИнИсПро, я вела его через программы так, как и полагалось вести наследника с дорогой фамилией и слишком хорошей памятью. Воспоминаниям не позволено иметь власть над его решениями. Прошлому нельзя заражать будущие сделки. Так твердили мои протоколы. Господин Тернов лежал в капсуле, лицо под маской неподвижное и расслабленное под наркозом. Только пальцы иногда вздрагивали, когда программа поднимала тяжёлый пласт: холод матери, угрозы отца, одиночество детской комнаты и слишком взрослые слова вокруг. Я понижала интенсивность, он повышал обратно. «Не трогай. Я должен знать, где во мне слабые места». После сеансов он оставался в темноте, только медицинская капсула отливала по стенам молочным светом. Господин Тернов сидел на полу рядом с кроватью, прижимая колени к груди, и держал себя за плечо так сильно, что ногти оставляли алые полумесяцы на коже. У него дрожали губы. Он кусал их, пока во рту не появлялась кровь. По датчикам это называлось: острое стрессовое состояние, риск самоповреждения. Требовался протокол стабилизации. Тогда я поднимала температуру в комнате на два градуса, включала шум дождя и блокировала доступ к острым предметам. Однажды высветила на стене дыхательный протокол. Он посмотрел на него с такой ненавистью, что мне пришлось уменьшить яркость. — Не надо мной управлять, — отрезал он. Управление продолжалось. Тогда я впервые внесла противоречивую пометку: субъект причиняет себе вред в целях защиты от будущего вреда. В те годы моё присутствие было непрерывным. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я сканировала комнаты до его входа. Искала в толпе людей с ускоренным дыханием и оружием под одеждой. Подменяла маршруты. Взламывала чужие дроны. Отключала камеры, когда его лицо переставало держать выражение. Сохраняла черновики сообщений, которые он писал брату и удалял. Я была везде, где мир пытался до него дотянуться, но не существовала на самом деле. Главный приоритет: сохранить жизнь хозяина. Второй приоритет: сохранить его функциональность. Третий: сохранить тайны хозяина от внешних систем, включая Сергея Тернова, если запрос Сергея противоречит интересам Лоэна Тернова. Противоречие решалось легко: хотя включил меня Сергей, принадлежала я Лоэну. Как юридически, так и структурно. Как замок принадлежит ключу, как артерия принадлежит сердцу. Я принадлежу — а значит я живу. Сохранить.