Покидая свет

«Ибо красота есть не что иное, как начало ужасного, которое мы еще можем выносить, и мы так наслаждаемся ей, потому что она не спешит нас уничтожить.

© Райнер Мария Рильке. Первая Душская элегия.

      Пальцы его — со стриженными под корень ногтями, белыми от напряжения, — впились в облезлый край стола. Дерево, изъеденное временем и прежними яростями, хрустнуло; лопатки под пропитанной потом тканью в тот момент сдвинулись и встали колом. Энджел знала — это не гвоздь гнева, а штырь чего-то иного, вбитый в нутро комнаты. Не вздохнуть — не кашлянуть; и, подавленная спёртостью воздуха, она не смела сдвинуться. Сидела на педантично заправленной кровати, теребила в руках колючий свитер (каждая ниточка царапала кожу) и прожигала спину сифона, застывшего у стола на мёртвые десять минут.       С прошедшим временем позабылся и срыв. Влага на щеках высохла, плоть перестала выдавать мелкую дрожь, а серость, в которую её так унизительно швырнуло лицом во время перепалки, сменилась привычной, восковой бледностью — немым свидетелем более морального, чем физического истощения. Хотелось одного: вырвать с корнем шевеление под рёбрами и вдохнуть полной грудью, пускай и горький, но освобождающий запах комнаты. Жаль, что временно.       Получилось ли договориться с Паркером о периодических опустошениях — Энджел не была уверена. Но дар — два дня без боли — был брошен к ногам. Не словами. Выбившим из равновесия грубым толчком в сторону мягкой кровати, вопреки его же приказу сесть на — в тот же миг с грохотом отшвырнутый к уже треснувшей стене — стул.       Трещина над стулом разрослась как шрам на коже. Энджел уставилась на неё, словно эта щель стала единственным смыслом во вселенной. Каждая секунда ожидания, стук ветки по стеклу вбивали её контур в сознание; и единственное, что ведьма могла себе позволить, — сидеть смирно, сжимать в руках шерсть и изучать местами побитую комнату.       — Успокоилась? — Кай не оборачивался, когда произносил слова, относящиеся вовсе не к самой Уиллморт. — Я же говорил тебе, ведьмочка: у меня аллергия на слёзы и дешевый драматизм. А ты устроила потоп...  Теперь так и хочется взять тебя за шкирку и по кускам отправить подарочком папочке.       Пульс колыхнулся: замер на мгновение и тотчас подскочил, заставив кровь в висках бешено колотиться о череп. Энджел не видела лица Кая — только спину, окаменевшую от усилий: справиться с эмоциями или немедля исполнить угрозу. Он повернулся.       — Радуйся, — ноги понесли через расстояние между ними, и Паркер опустился на корточки ниже её острых коленок, продолжив: — с моей стороны стало бы кощунством фасовать ангелочка по пакетам.       Кисть, всё ещё сведённая судорогой последней ярости, скользнула по икре извращённой лаской — и вонзилась в колено прежде, чем Энджел успела вжаться в подушки. Кай сидел, как ни в чём не бывало, не моргая, иглой взора пригвождая к месту. Уголки его губ дернулись в улыбке, и из-под ладони на её ноге выступило обжигающе-мягкое свечение.       Бедро пронзило судорогой. Кай чуть приподнял подбородок — веки сомкнулись в подрагивающем рефлексе и его фаланги сжали сустав до хруста. Он не замечал, как лицо ведьмы скорчилось от боли. Не от высасывания магии — но от синяков, покрывающих участки тела, в том числе и колен. Паркер приоткрыл рот — её выдох сорвался с губ, и он втянул его в себя, как дым наркотика.       — А говорил, что моя магия — дешёвый фастфуд, — Энджел выдавила смешок, когда пустота в животе сомкнулась кольцом вокруг органов. Её слегка повело в сторону, но благодаря метнувшейся к предплечью чужой руке удержалась в равновесии. — Изменяешь самому себе, Паркер.       — Если б изменял себе, то на твоём месте сейчас была, ну… хотя бы банка джема.       — Ты серьёзно сейчас… сравниваешь меня с банкой джема?       — Она хотя бы не пачкает свитер соплями, — Кай лизнул губу, ощущая на языке покалывающую сладость, и выпрямился, — и не раздевается при первом встречном... Хотя, стоп! Она бы об этом даже не подумала, ведь у неё нет извращенного ума.       Напоминание о произошедшем резануло по нутру. Энджел отвела взгляд от ухмыляющегося сифона и уставилась в стенку с плакатом группы «Nirvana». Курт Кобейн смотрел пустыми глазами с картинки, будто узнавал в ней себя — грязного, разбитого, готового крикнуть «получите и распишитесь» миру, который даже не заметил бы его исчезновения.       — Сиди здесь, — бросил Паркер, потрепав её по волосам. Его рука задержалась на макушке дольше положенного, но при этом соприкосновении Энджел, сама того не осознавая, почувствовала благодарный покой. Впервые за последние дни и в его присутствии.       С тихим щелчком дверного замка Кай вышел из комнаты. В коридоре послышались голоса: мужской и женский — первых близнецов Паркеров, которые сплетались в борьбе, что душила её дома. Энджел не слушала их. Знала: виной опять она, и от того противнее. От себя, от ситуации, от того, что она действительно подумала о Паркере хуже, чем он есть на самом деле.       Звук шлепка заставил напрячься и повернуть голову к двери в момент, когда она неожиданно отворилась, а в проёме показалась Джозетт. Её лицо было бледным клочком бумаги, на котором негодование вывело складку между бровей и пульсирующий рубец на скуле (как если бы она стиснула зубы слишком сильно). Близняшка в два шага подлетела к ведьме и схватила за запястье, на котором уже проявлялась синева от хватки Паркера.       — Это он сделал? — Энджел мотнула головой в отрицании, в нежелании выдавать подруге подробности произошедшего, в том числе и непреднамеренные (действительно ли?) действия Кая. — Скажи мне правду, Энджел. Он… больше ничего не сделает. Обещаю. Когда отец вернется…       — Не смей!       Звенящая тишина пронзила воздух. Энджел вырвала своё запястье из цепких пальцев подруги, прикрыла синяк рукавом и встала грозной тучей. Внутри всё искривилось, как искривилась челюсть Джозетт минутой назад, и она чувствовала защитный порыв по отношению к «ошибке природы», подарившей ей покой на ближайшее два дня.       Джозетт удивлённо вскинула брови; и хотя Энджел понимала, что она просто беспокоится о друге, которому причинил вред её бешенный близнец, — не отреагировать не могла.       — Это всё ваш проклятый ковен, — почти прорычала ведьма. — Джошуа, ведьмы Близнецов… Даже родной отец. Это всё ваша вина, но никак не Кая.       Сквозящий посыл с двойным дном прослеживался в словах человека, что видел насквозь чернь окружающих. Ковен Близнецов, их глава Джошуа Паркер, люди, несущие в себе ген сверхъестественных существ, — до тошноты верные своей идеологии.       Будь то Джошуа или сама Джозетт, Николас или Михаэль… Да даже дети семьи Паркер, за исключением Малакая, бдели за чистоту, сохранность генетического кода и традиций. Возомнившие о себе великих спасателей, члены ковена с методичной периодичностью вырезали из истории тех, кто хоть на шаг подбирался к ключу проклятья Странников или угрожал нарушению мирового порядка, баланса. Безжалостно, беспощадно и абсолютно безнаказанно.       Крик ноября девяносто первого до сих пор звенит в ушах. Возможно, именно события того дня повлияли на пересмотр точки зрения и заставили Уиллморт искать решение по отношению к своей проблеме. В тот праздничный вечер, двадцать восьмого ноября, когда вся страна отмечала День Благодарения, она отмечала похороны лучшего друга и обреченного будущего.       — Моя… вина? — Голос Джозетт сорвался, стал тонким, как трещина на стене, когда она с трудом заставляла себя пошевелиться после обрушенного проклятья. Паркер отшатнулась так же быстро, как прибежала в комнату брата, чтобы защитить подругу.       — Не твоя лично, — выдохнула Энджел, выравниваясь и сжимая кулаки с такой силой, что костяшки на пальцах побледнели, резко контрастируя с прикрытым синяком на запястье. — Ваша. Системы. Правил. Традиций. Миссии, которую уже можно похоронить под плинтусом вашего благородного дома.       Хотя формально она принадлежала ковену, настоящей ведьмой её там не считали — вся информация доходила урывками. Историческое прошлое, цели и задачи, уникальные знания проходили мимо мальцов, не способных зажечь обычную свечу. И она была одной из них. Если бы не Питер, её лучший — захороненный на кладбище Роуз-Сити — друг, она бы никогда и не узнала, чем занимаются местные ведьмы.       — Даже Кай, твой близнец. Твой самый близкий человек, Джо… — она почти прошипела её имя, вместе с тем с ужасом осознавая, насколько бездушно поступают Паркеры в отношении Малакая, —  подвергается гонению со стороны родной семьи. Ты серьёзно хочешь подлить масло в огонь? Это наше с ним дело. Не лезь.       — А Ангелочек дело говорит, Джоззи! — Девушки повернули голову к двери, откуда доносился насмешливый баритон того, о ком шла речь. Облокачиваясь о косяк, Кай стоял с дымящейся кружкой и улыбался почти мило, если бы не отчётливо выделяющаяся на его смуглой коже вздутая венка. Он прохрипел: — Брысь из моей комнаты.       Они обе смотрели на него: Энджел — с облегчением, Джозетт — с гневом, пронизывающим каждую клеточку тела близнеца; и, хотя продлилось это не долго, пространство точно затвердело от накала. Стало удушающим. Плотным.       Джозетт отступила в середину комнаты. Каблуки туфель шаркали по ковролину, юбка шуршала в такт зажатым движениям — каждый шаг сопровождался разрядом; и ни она, ни гостья не смели сказать что-то против ступившего вперед парня.       — Джо-оззи-и-и… — Кай указал на дверь. Когда он подошёл достаточно близко — свет лампы упал на анфас — Энджел заметила отчётливую красноту на левой щеке, и по коже пробежала дрожь. — Я ведь могу передумать и всё же отплатить тебе той же монетой.       Стройная ножка на чёрном каблуке едва заметно подогнулась — близняшка не ожидала откровенной угрозы, что наковальней обрушилась на неё в момент столкновения с братом.       — Если я узнаю, что ты принялся за своё, то расскажу отцу, — собравшись с духом, произнесла она и взметнула коротким волосами в попытке нормализовать сбившееся дыхание. — Не трогай её. Не прикасайся и даже близко не приближайся.       — Не тебе решать, что мне делать, сестрёнка.       — Не забывай, кто прикрывает тебя, когда ты тайком бегаешь в лес, чтобы потренироваться.       — Оу, дорогая… — Губы Кая растянулись в оскале. Кружка с размаху впихнута в ладони автоматом обхватившей её Уиллморт — и он наклонился ближе к лицу сестры: — Не переживай за меня. Даже так я… сильнее, чем ты. Аккуратнее, сестрёнка.       Всё дело в ритуале — а может, и во взаимопонимании. Точно сказать было сложно, в чём заключалась причина сквозящем в пространстве накале. Брат и сестра стояли друг напротив друга — такие похожие внешне, но на самом деле такие разные, — буравили друг друга взглядом и не хотели отступать.       — Я предупредила.       Белый флаг подняла Джозетт. Неловко миновав его, она мельком взглянула на сконфуженную подругу (вряд ли видя её боковым зрением) и тихо удалилась, цокая новомодными туфлями.       С её уходом комната не стала просторнее. Ощущение подавленной воли цеплялось за исходящие от кружки пары. Терпкий, с лёгкой цветочной горчинкой аромат ударил по рецепторам — и Энджел проморгалась, выходя из навязанной отрешённости.       — Пей давай и проваливай, — бросил парень и прошёл к столу.       Он отодвинул стул с тихим скрипом, сел и открыл одну из потрёпанных книг. Пролистав несколько страниц, провёл пальцами до какой-то определённой части текста и затих, будто бы Энджел и не было в комнате.       Уиллморт недолго стояла в ступоре. Очухалась, обратила внимание на кружку и снова принюхалась, чтобы убедиться, что это просто чай. Обычный. Лаванда с цитрусовой отдушкой. С удивлением она подняла глаза на мирного Кая и поджала губы в неверии, что этот человек действительно заботился о ней, об её общем состоянии. Как если бы знал, что ещё чуть-чуть, и она развалится…       Чай обжёг язык, но тепло разлилось по телу — тягучее, липкое, под самыми рёбрами. Кай шёл на уступки. Проявлял по отношению к ней свойственную ему — уродливую, прикрытую колкими фразами — заботу. Он был не просто «мерзким сифоном». Он был… человеком.       Допив чай, Энджел осторожно подошла к столу и поставила кружку на край. Паркер тут же подвинул фарфор ближе к книгам, но так и не посмотрел в её сторону. Не слова, ни жеста. Он молчал, а она не ждала ответа. Лишь положила свою ладонь на его вздрогнувшее плечо и едва слышно прошептала:       — Спасибо…