Покидая свет

«Когда человек доходит до последней черты, он готов ухватиться за лезвие ножа».

      В бреду и полузабытьи ведьма пролежала субботний день, просыпаясь лишь затем, чтобы жадно выпить обновлённый стакан прохладной воды. Лихорадочное состояние — в сравнении с человеческим гриппом — держало её недолго. Понадобились сутки, чтобы, в очередной раз разлепив глаза поздним вечером, она смогла самостоятельно опустить ноги на хрустнувший пол и ощутить внутри обманчивое спокойствие.       Энджел мотнула головой, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Мысли оставались спутаны, тело ныло, но адское пекло в животе и ледяная испарина — мучители последних суток — отступили. Это была не победа, скорее — хрупкое перемирие.       После взрыва магия притихла. Не сдалась, но затаилась в ожидании. Даже этого оказалось достаточно, чтобы вымотанная Энджел почувствовала мимолётную физическую легкость и облегченно выдохнула.       Выдох совпал с порывом ветра с Уилламетт, пробивавшегося сквозь щели залатанного окна. Шелест полиэтилена резал слух, и Энджел, втянув голову в плечи, обвела комнату взглядом. Зацепилась за неаккуратно отодвинутый стул, который она по обычаю задвигала в стол; за картину, стоящую у стены, а не висевшую на заржавевшем гвозде; за осколки, забившиеся к плинтусу.       Под рёбрами ёкнуло — знакомый спазм, едкий и внезапный, перехватил горло.       Она схватилась за виски, медленно помассировала их, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Ещё раз, чуть медленнее.       — Проклятый ковен...       Мысль о грядущем уроке сжала горло едким спазмом. Искра, вспыхнувшая в одно мгновение, превратилась в пламя. Оно поглощало, давило, сжигая последние остатки здравого смысла, что некогда удерживали её от непоправимых ошибок. И Энджел подскочила с кровати так резко, что мир накренился. Голова закружилась, комната поплыла, а ноги подогнулись — но она не остановилась. Схватила кофту — уронила. Подняла. Запуталась в рукавах. Сальные волосы лезли в глаза, а пальцы не слушались. Мысль о том, чтобы смыть присохшую к ним кровь, даже не приходила в голову.       Коридор. Лестница. Выход. Ни единого препятствия.       Девушка вырвалась из дома на одном дыхании. Мурашки пробежали по телу при столкновении с ноябрьским ветром и привычной моросью, и Энджел побежала. Резко, дёргано, оглядываясь по сторонам — точно бежала не к спасению, а прочь от распятия, от самой мысли, что где-то ждёт ещё один гвоздь.       Дом Паркеров стоял невдалеке от их собственного, но казался другим миром. Никакой гнетущей древности, пугающей тишины — всё было аккуратно и выверено. Белоснежные стены. Кирпичный забор. Разбросанные всюду игрушки и велосипеды — и крикливый хаос жизни, которой у неё не было.       Измотанная Энджел замедлила шаг и остановилась у поломанной калитки. Ржавые петли завывали в такт порывам ветра, предупреждая: Не стучи. Не входи. Не проси. Но она схватилась за ручку, придерживая, заглушая нервирующий звук, от которого сжималось сердце.       После двух минут раздумий ведьма переступила порог территории с тяжёлым вздохом. Прошлась по истоптанной дорожке к крыльцу, поднялась по лестнице и замерла прямо перед дверью, как тогда, когда она впервые пришла к Паркеру пусть и не с совсем удачным для неё предложением.       В тот день её встретил Джошуа. Сегодня — всё иначе. По крайней мере, — она точно знала, — глава ковена ещё в середине недели отправился на юго-восток, а предложение, хотя и не блистало своей презентабельностью, давало им то, что они хотели: Каю — магию, а ей — отсутствие боли на ближайшие пару дней, когда отец в очередной раз решит поставить её на колени в гостиной дома потомственных ведьм.       Энджел хмыкнула, зло толкнув со своего пути куклу с обожжёнными волосам, и решительно постучалась. Один раз. Второй.       Детский смех замолк. Послышался слабый топот маленьких ног. Чуть позже — мерный шаг.       Дверь ей открыла Джозетт — дочь главы ковена, лучшая ведьмочка на планете и, что иронично, ненавистная Каю сестра-близняшка, с которой он до одури хотел провести ритуал слияния в следующем году, когда им обоим исполнится двадцать два.       — Энджел?.. — Джозетт удивлённо вскинула брови. Взгляд её скользнул по бледному лицу, темным кругам под глазами, и пальцы, белея, сжали край двери. — Какими судьбами?       — Джо. Привет… — Губы растянулись в улыбке. Ногти впились в ладони, выдавливая полумесяцы на стянутой под кровью коже. — Я эм-м…       Былая решимость дрогнула вместе со скатившейся по выбившемуся локону каплей воды. Энджел отвела глаза в сторону и, переминаясь с ноги на ногу, неловко прикусила губу.       Пауза затянулась.       — Ты вся промокла… Заходи.       Дверь нараспашку — шаг к косяку. Энджел не могла не заметить смеси жалости и чего-то ещё — острого и незнакомого — со стороны подруги, но говорить ничего не стала. Лишь юркнула в дом, оглядываясь. Да притихла в коридоре в надежде понять, где сейчас Паркер.       — Ты к Каю? — невозмутимо, будто Уиллморт не пришла к «выродку», поинтересовалась Джозетт. — Он у себя.       — Ч-что? — Голос треснул, а свитер — сжат в руках.       — Ну, вы же в последнее время… — Джозетт сделала легкий мах, и в этот момент Энджел заметила проскользнувшую в жесте нервозность.       — Ох! Нет! — Слово вырвалось чересчур громко — Энджел тут же осеклась и зажмурилась. — То есть... да, но…       Фальшивый смех резанул по ушным перепонкам. Коридор, в котором они находились, наполнился звуком, привлекая к себе внимание, и из-за невысокого лестничного ограждения второго этажа показались любопытные мордашки Мэтью и Лидии — младшеньких, не считая Оливии и Лукаса.       — Энджел! — воскликнула Лидия, тут же дёрнувшись в сторону пришедшей.       Она перескакивала через ступеньки, чтобы как можно быстрей броситься в объятья уже менее натянуто улыбнувшейся девушки.       Обычно Энджел была дружна почти со всеми детьми семьи Паркер. Малыши дарили ей рисунки, Лидия с Мэтью — пироги. Керен заглядывала за помощью с литературой и искусством, а с Джоуи они корпели над математикой… Правда, несмотря на то, что она была на класс старше, с математикой помогали именно ей. Однако сейчас внезапная лавина тепла оглушала: объятья ребёнка были стремительными, жаркими. Слишком жаркими для едва не застонавшей от боли Энджел, и Лидия отпрянула.       — Ты вся дрожишь… — Девочка взяла ладони старшей в свои и с внезапным ребяческим испугом подняла глаза. — Ты заболела?       — Просто устала, малышка. Замёрзла. — Руки — за спину. Шаг назад. Неловкость скользнула на лицо ведьмы, и она попыталась отмахнуться, быстро переводя тему. — В общем-то, я не на долго. Можно?       Ни Лидия, ни спустившийся Мэтью не хотели её отпускать. Они непроизвольно перегородили путь своими телами и с недовольством скрестили руки на груди в понимании, что Энджел Уиллморт пришла вовсе не к ним.       — Джоуи уже спит, —  пробормотал Мэтью, и в его обычно звонком голосе прозвучало что-то тяжёлое.       — А Керен гуляет с мальчиком, — сдала свою старшую сестру Лидия с внезапно взрослой ухмылкой.       Джозетт резко кашлянула, её голос приобрел стальные нотки:       — Ребята, сейчас же наверх. Спать.       Коридор погрузился в тишину. Дети не двинулись. Они стояли изгородью перед лестницей с надутыми губами и бросали взгляды друг на друга в ожидании — да только замедляли, натягивая и без того напряжённые нервы до предела.       — Извините, — хрипло бросила она и скинула грязные кеды у двери. — Потом поговорим.       Энджел, наконец, прошла. Не потому что её пропустили — просто пошла, не дожидаясь одобрения. Протиснулась между ними, мягко отодвинув со своего пути Мэтью, и ступила на лестницу под прожигающий спину взор молчащей Джозетт.       Кулаки судорожно сжимались. То ли от гнева, то ли от отчаяния, то ли от прилипшего к спине мокрого свитера — различить уже невозможно. Она чувствовала, как каждый шаг колол в низ живота, как воздух прекращал стабильно поступать в лёгкие и как в висках набатом трещала тупая боль. Но лишь ускорила шаг, бегом преодолевая коридор до заветной двери в самом конце.       Дверь в комнату Кая была приоткрыта. Оттуда доносился запах чего-то горького — не трав, не дыма и даже не крови — а какой-то отчуждённости. Заброшенности. Запах места, где не любят ни себя, ни других.       Энджел замерла — бит сердца в ушах. Крепко зажмурилась, прислонила руку к деревянной раме — и чуть ли не подпрыгнула, когда дверь распахнулась и из темноты раздался будто бы заранее отрепетированный хриплый выдох:       — Ого-о! — В проёме вырос Кай. В простой футболке и спортивных брюках, с взъерошенными чёрными в тени комнаты волосами и горящими глазами.       — Боже… — Ведьма схватилась за грудь. Реакция тела была быстрее мысли.       — Можно просто Кай, — мурлыкнул Паркер и облокотился о косяк прямо рядом с её рукой, одновременно преграждая путь и закрывая обзор на убранство комнаты. — Или «Котик», «Любимый». Ну, знаешь, милых прозвищ. — Он задумчиво посмотрел на потолок и постучал длинными пальцами по подбородку. — Это было бы мило, да? Девушки любят такое.       Рука соскользнула с рамы и спряталась в задний карман джинсовых штанов. Выражение лица приобрело яркие нотки отвращения, и она повела плечами под сканирующим взглядом. Кай, не скрывая любопытства, задержал внимание на спутанных волосах.       — Выглядишь... очаровательно, — усмехнулся он, но Энджел заметила, как мышцы на открытых участках его рук напряглись. — Как будто тебя отмутузили, а потом отполировали до блеска. Небось, папочка делился вдохновением?       Слова вонзились как нож в незаживший шрам. Адреналин — горький, предательский — хлынул в кровь. Энджел взвилась: зубы вгрызлись в губу до крови, скулы выпирали буграми и её руки со всей имеющейся яростью толкнули Паркера в грудь так, что тот, пошатнувшись, сделал шаг назад.       — Заткнись.       Острые черты Кая исказились. Брови взлетели вверх, губы разомкнулись в немом «О» чистого, неподдельного удивления и его инстинктивно повело вперёд. Кулаки сжались в приступе ярости, но тут же привычная развязность вернулась. Мгновение — и изумление сменилось восторгом. Кай демонстративно разгладил складки на футболке. Выпрямился. Поправил волосы — как если бы его не просто пихнули — и растянул губы в оскале шире и страшнее прежнего.       — Оу, горячо! Я и не знал, что ты любишь пожёстче, Ангелочек. — Голос сочился настолько густой сладостью, что в горле девушки запершило. Её тело сотрясалось. Она сделала шаг в темноту и отвернулась в поиске выключателя. — Уверен, папочка бы пожалел, если б ты направила свои эмоции в его сторону.       В пугающей тесноте территории сифона Энджел потеряла былую уверенность. С трудом нащупав выключатель, она щёлкнула по нему и едва прикрыла за собой дверь, — путь к отступлению, который тут же потеряла.       — Чего хотела, ведьмочка? — Паркер возник прямо перед ней, нарушая личное пространство, и прижал руку к приоткрытой двери прямо у её головы. Раздался скрип, тихий щелчок — дверь плотно захлопнулась. — Ну же, не томи. А то я — упаси боже! — подумаю, что ты захотела провести со мной время… Наедине.       — Тебе ведь нужна магия, так? Бери. — Энджел протянула руки ладонями вверх, точно прося милостыню. Держалась в напряжении, немного подрагивала, но настойчиво тянула их к нему, смотря в одну точку. — Просто забери её. Это… сделка.       Кай выдохнул. Губы сложились в гримасу, которую можно было принять за улыбку, если б не глаза — пустые, бесчувственные. Грудь вздымалась раз-другой, выталкивая хриплый звук, больше похожий на кашель, чем на смех.       — Ой, бедняжка… — Он не убрал руку с двери, держа девушку в ловушке. — Папочка всё же добрался до твоих нежных чувств? — Его лицо сияло. Свободной рукой он театрально смахнул несуществующую слезу, а затем наклонился. Низко. Близко. Обдавая горячим дыханием прозябший лоб отчаявшейся Уиллморт. — Но помнишь, как гордо ты сказала мне «нет»? Там, на холме… Когда я предлагал помощь.       Энджел всхлипнула. Ошибкой было прийти сюда и просить помощи у того, кто даже, видя раненого, не протянет руки помощи, а лишь с наслаждением будет наблюдать за тем, как тело покидает жизнь.       — Я предупреждал. Рано или поздно ты придёшь сама.       — Тогда я отказалась от твоей помощи в создании заклинания. Сейчас — добровольно предлагаю тебе забрать то, чего ты жаждешь больше всего… — голос сорвался до шёпота, а руки обвисли, как сломанные крылья, — …магию.       Одобрительное мычание вырвалось из его губ. Паркер коснулся свободной рукой выбившихся прядей её волос и слегка покрутил их на подушечках пальцев — не причиняя боль, но вызывая табун мурашек.       — Знаешь, ведьмочка. — Прядь натянулась. — Я сегодня на диете. — Сифон отстранился со смешком и махнул рукой в отрицании. — Переел. Твоя магия… — Кай причмокнул губами, как бы пробуя на вкус само слово и ожидаемую реакцию, — … она как дешёвый фастфуд. Пальмовое масло, глутамат… — Указательный и средний пальцы метнулись ко рту, и он сделал вид, что давится. — Фу, даже мысль о ней вызывает… несварение. Не лезет, понимаешь?       Несварение. Слово повисло в воздухе, острое, как нож. В комнате воцарилась минутная тишина. Сифон, довольный своей речью, отступил к кровати. Движения его были плавными, неспешными и контролируемыми — как всегда, впрочем.       Паркер действовал не из прихоти. Энджел понимала: он наказывал её, издевался и манипулировал, чтобы она сама, по собственному желанию пала ниц к его ногам. Умоляла и просила. Унижалась ради чувства превосходства, его правоты.       Ведь так оно и было.       — Кай… — прошептала еле слышно, жалобно. Её спина сгорбилась ещё больше, а плечи опустились. Слёзы скопились в уголках глаз, и она проморгалась, убирая лишнюю влагу. — Прошу тебя. Я сделаю всё, что захочешь. Только забери её… хотя бы в этот раз. Мне нужна передышка.       Паркер не успел присесть. Он обернулся, и на секунду ей показалось, что в глазах его блеснуло что-то хищное, опасное. То, что быстро скрылось за уже привычной очаровывающей всё живое улыбкой.       — Всё-всё? — сладко прошептал Кай. — Ох, какие взрослые слова от моей маленькой бунтарки! Любая цена?       Энджел заторможено кивнула. Нутро сжалось в предчувствии, но она заставила себя смотреть ему в глаза, не отвлекаясь ни на скрежет ветки по окну, ни на голоса детей, доносящихся с первого этажа.       — Ну раз ты наста-а-аиваешь…       Дышать стало труднее. Кай вальяжно расхаживал по комнате с задумчивым видом и проводил руками по всему, что попадалось на пути: старым книгам на столе, спинке стула, на которой висела клетчатая кофта. По выкрашенной в серый с синим отливом стене… всё ближе и ближе подходя к Уиллморт.       — Ну-ка, ну-ка. Что бы этакое… — Паркер зажмурился в преувеличенных муках творчества. Подошёл вплотную. Остановился напротив и открыл свои чисто-голубые глаза с тихим цоканьем. — Ага! — Его указательный палец легко коснулся ключицы у ярёмной впадины, едва выступавшей из-под влажного свитера, и он исследовательски, чувственно провёл им вдоль вздрогнувшей косточки к плечу. Слегка надавив, опустил взгляд на грудь. — Сними.       Носить обтягивающую одежду Энджел не любила. Вместо платьев — брючные костюмы, вместо приталенных рубашек — толстовки и свитеры. Юбок в гардеробе не было, а в топах и купальниках ходить было настолько неловко, что даже на речке она купалась в футболках и шортах, лишь бы не показываться в обществе в том, что считала неприглядным.       Этот удар пришёлся по остаткам гордости.       — П-прости? — хватка сжалась на свитере в очередной раз за вечер.       — Без задних мыслей. Просто… жест доверия. Чистоты помыслов, так сказать.       Едва касаясь кожи, его палец пополз обратно к горлу. Секунды стремительно щёлкали по циферблату настенных часов, но Паркер не отступал, настойчиво пиля пустым взором пульсирующую на шее венку.       — Ну? — подбодрил он, возвращая руку на дверь у головы Уиллморт. — Не тяни же, ведьмочка. Или… — в нём вспыхнул озорной огонёк, — … хочешь, чтобы я помог?       Пальцы свободной руки играючи зацепились за край свитера и потянули вверх. Ни сантиметра бледной кожи живота не обнажилось, но жест был полон намёка, провокации.       — Т-ты серьёзно хочешь попросить… это? Вместо чего-то весомого? — Энджел схватила его за руку и отшвырнула с брезгливостью, граничащей с презрением.       — Что? Стыдно показать пузико, да?       Самоуверенная усмешка не сходила с лица. Он играл. Знал, что получит отказ опускаться так низко ради мимолётной передышки, потому и просил то, на что она не пошла бы даже под дулом пистолета.       Вот только он просчитался.       Случись это несколькими годами раньше, Энджел бы даже не задумалась. Напротив, она бы не стала связываться с этим мелочным сифоном, прекрасно зная о его злопамятности. Однако и Кай никогда не устраивал театральных представлений, предпочитая открытое пренебрежение манипуляциям чужими эмоциями.       До девяносто третьего они не были близки. Пересекались раз или два в месяц на собраниях ковена или на улице, когда один шёл в колледж, а второй — в школу. Никаких конфронтации. Может, однажды и поцапались из-за пустяка — этот парень не любил, когда его называют полным именем, и Энджел навсегда запомнила, что ругаться с ним — себе дороже. Да и всё тут. Но что б поддаваться на манипуляции и унижаться ради его благосклонности…       Она всего лишь хотела передышки. Глоток воздуха перед новой пыткой. Ради этого стоило растоптать последнее, что в ней осталось. Потому, сцепив зубы так, что челюсть свело, Энджел решилась на очередной безмозглый поступок.       Её рука вцепилась в грубую, влажную шерсть свитера. Рывок вверх, обнажающий бледную полоску живота. Молниеносный перехват.       Дешёвый театр рухнул в одночасье. Улыбка окаменела. Вены на шее вздулись. Зрачки с пугающей скоростью сузились в точку и мгновенно расширились, поглотив синеву. Паркер издал короткий, резкий звук, похожий на поперхивание, и сжал тонкое запястье девушки почти до хруста. Застыл, дыша поверхностно, дико.       — Больно! — Вскрикнула Энджел. Взгляд машинально скользнул по его фигуре вниз, на вгрызенную в неё хватку, но ошарашенно замер, не дойдя до пункта назначения. Зацепился за то, что заставило мгновенно покраснеть и отвести взгляд: недвусмысленная реакция тела выдавала парня с потрохами — между напряжённых бёдер, под совсем ничего не скрывающей тонкой тканью спортивных штанов… Энджел дёрнула головой, вновь скульнув от боли, усилившейся хватки. Красные щёки сменились бледностью, бледность — краснотой. Выкинуть из головы увиденное не получилось, но хруст костей приводил в чувства.       За дверью послышался звук шагов. Настойчивый стук — обеспокоенный голос Джозетт. Близняшка Кая слышала крик, и Энджел была готова поклясться, что увидела желваки на лице Паркера, заигравшие с новой настойчивостью. Ручка двери задёргалась, но когда дверь приоткрылась, он бешено захлопнул её и навалился всем весом, не позволяя напугано взвизгнувшей сестре зайти, а Энджел — выйти. Как из комнаты, так и из ловушки его рук.       — Ведьмочка… — его черты сгладились, приняв выражение глубокого, отеческого разочарования и лёгкой неприязни, — да тебе пора лечиться. Я же не извращенец какой-то.       Словно коснувшись чего-то грязного, Кай резко отпустил посиневшее запястье, отряхнул руки друг об друга и осуждающе покачал головой. Невозмутимости в его голосе позавидовал б любой актёр — и это с учётом того, что твёрдое возбуждение всё ещё мельком попадало в угол обзора.       — Боже мой, малышка… — Он смотрел на неё сверху вниз с жалостью, и в этом взгляде, его интонации и нахмуренных бровях звучало разочарование целой вселенной. — Ты преувеличиваешь мою испорченность. До гротеска. И свою готовность… к грязи. Серьёзно? Вообразила целую пошлую мелодраму в своей больной головке и приплетаешь к ней меня.       Его рука метнулась к лицу, чтобы смахнуть невидимую усталость. Весь вид говорил о том, насколько ему противно даже дышать одним воздухом с девушкой, готовой раздеться перед любым, кто мало-мальски мог помочь.       — Т-ты поставил у-условие, — просипела Энджел и поджала губы.       Паркер наклонился, выдыхая проникновенно, ядовито:       — И ты действительно посчитала, что я нуждаюсь в том, чтобы трясущиеся маленькие девочки устраивали мне стриптиз?       — Я не…       — Это твой разум, ведьмочка. Гнилой, уродливый, извращённый разум, который рисует грязные картинки. — Вновь покачал головой невинно и как будто бы оскорблённо. — Твоя испорченность проецируется на меня, и это… грустно, ведьмочка. Очень и очень грустно. А ещё жалко. До тошноты похлеще, чем от вкуса твоей такой же испорченной, как и ты сама, магии.       Энджел слушала его с плотно сжатыми зубами. Свитер на её животе всё ещё был немного задран, и она постаралась быстро его приспустить, прижать плотнее к трепетавшему животу. Прикрыться. Спрятаться. Потеряться и сжаться, чтобы больше никто и никогда не увидел ту жалкую, маленькую девочку, о которой шла речь.       — Не говори так…       — Ты и сама прекрасно знаешь, что это правда. Ты жалкая. Грязная… — Кай ткнул пальцем в женский лоб. — Пала так низко, что я уже подумываю: а вдруг ты с отчаяния пойдешь на трассу. Ой! Подожди… Кажется, я видел тебя в прошлый раз на вокзале. — Его глаза расширились от ужаса осознания. — Да неужели!       Красные щёки стали багровыми, а слёзы уже невозможно было удержать.       — Пожалуйста, прекрати…       — Сопля, — констатировал Паркер и цокнул достаточно громко, чтобы услышала не только Энджел, но и всё ещё стоящая под дверью — явно подслушивающая — близняшка. — И ты тоже, Джоззи. Хорош подслушивать. Ты смущаешь нашу маленькую испорченную ведьмочку.       Из-за двери — голос сорванный, напуганный. Но Энджел слышит, как сквозь вату. Прижалась к деревянной поверхности, а из глаз — слёзы.       — Говорю же: сопля, — бросил оценивающе. —  Хватит реветь. — Он отвернулся и махнул рукой в сторону стула у стола. — Закрой рот, вытри сопли и сядь, пока я не передумал и не вышвырнул тебя вон вместе с твоей… надуманной трагедией и нездоровыми фантазиями.