Покидая свет

«Ты мерил меня мерками, которые были для меня слишком велики, – я ведь был только ребенком; и в то же время... ты требовал от меня невозможного, потому что для тебя это было возможно».

© из «Письма отцу» (Brief an den Vater) Франца Кафки.

      С провалившегося побега прошло два дня. Сорок восемь часов — ничтожный срок. Для Энджел, вдыхающей смешанный с горелым парафином запах ладана, — по меньшей мере вечность средневековой пыткой, когда на повинного в преступлении надевают испанский сапог, металлическими пластинами закрепляемый на голень.       Никаких допросов или обещанного разговора. Николас не стремился за эти дни узнать, почему его дочь оказалась в комендантский час на автовокзале в компании Паркера. Перевернул её сумку вверх тормашками. Изъял деньги, убрал в глухой шкаф документы — и ничего не сказал. Ни слова, ни крика, ни удара кулаком об стол — лишь ещё более леденивший душу сильнее декабрьского ветра с Уилламетт взгляд и жёсткое «зажги».       Энджел сидела на коленях перед свечой всё это время и будто чувствовала сдавливающие голень пластины, что скручивались винтами её личного палача — Николас Уиллморт пытался добиться от дочери не только слёз разрывавшейся кожи, но настоящего чуда от ведьмы, чья магия отказывалась подчиняться.       В гостиной стояла духота могильного склепа. Энджел мелко трясло. Она стёрла со лба каплю пота и поджала дрогнувшие сухие губы так сильно, что почувствовала на внутренней стороне медный привкус крови.       — Кончай ломать комедию, — голос с дивана прозвучал тише скрипа половиц, но врезался в сознание, как нож. Николас сидел, сцепив пальцы в замок-капкан, и его глаза буравили спину дрожащей дочери. — Зажги её. Давай.       Свеча. Обычная, восковая. С чуть обугленным в насмешку фитилём. Приклеенная воском к полу, как прикованная жертва, ждала своего часа быть зажжённой не просто спичкой — магией. Потоком магической энергии, подкреплённой не сложными латинскими словами.       — Не могу… Не получается, — прошептала Энджел, шатаясь.       Она чувствовала: магический поток мягко перетекал от одного кончика пальца к другому. Никаких проблем и тормозных узлов, но по какой-то причине, используя его в смешении со стихийной магией, Энджел колотило. Словно внутри всё покрывалось волдырями — горело, кипело и лопалось. Отторгалось — а свеча не зажигалась.       — Ты не хочешь. Ещё раз.       Энджел протянула руку. Пальцы бились в конвульсиях, как у повешенной на лестничном пролёте. Закрыла глаза. Сосредоточилась. Прислушалась к звукам падающих за стеклом окна капель, тиканью часов, рваным вдохом — и абстрагировалась; забормотала: сначала под нос себе, потом — громче.       — Incendia… — звук разорвал горло. Где-то в глубине черепа лопнул сосуд.       Вчера ей казалось, что отобранная Паркером магия не восстановилась. Не было ни с жжения, ни головокружения. Она так же сидела на коленях пред свечой, но ничего не происходило. Как внутри, так и снаружи. Ближе к вечеру начало ломать. Печь. А потом как хлёсткий удар в лобную долю при столкновении с движущейся навстречу фурой. Один раз, второй… третий.       Струйка крови потекла из носа в очередной раз за сутки, и ведьма быстро смахнула вязкую жидкость, оставив багровый мазок на щеке.       — Ещё раз.       — Incendia! — прохрипела она с надрывом, уже не видя перед глазами ни отца, ни свечи. — Incen-dia…       Энджел согнулась пополам, опираясь на дощатый пол дрожащими руками. Желудок скрутило. Невидимая кирка рванула из живота вверх — сквозь печень, чрез рёбра, сердце, лёгкие. В горло вместе с вязким металлом — на язык. Спазмом к губам — и густым потоком на пол, под колени. На воск.       Свеча стояла нетронутой. Энджел — сгорала изнутри.       Судорога в голени напомнила лязг воображаемых пластин. Ведьма покачнулась, но не упала. Расправила пальцы, ногтями впиваясь в окровавленное месиво, откашляла остатки внутренностей и зажмурилась что было сил, чтобы отогнать навязчивый треск то ли половиц под руками, то ли разрывавшихся нервных окончаний, грозившихся порвать изнутри ослабшее тело.       — Всё хорошо, всё хорошо… — доносилась до ушей качнувшаяся от стыда сладкая ложь палача.       Обжигающие пальцы — впились в предплечье, с силой, не оставлявшей выбор: она обязана встать. Она встаёт. Но ноги подкашиваются. Сознание ускользало — за стены дома, в дождь, в пустоту, где не было ни контроля, ни приказов, ни боли. Только свобода холодного забытья. Долгожданный покой, — возможно, не вечный, но с привкусом безмятежной тишины, — той, что бывает в склепе перед обвалом.

Помогите…

***

      Энджел очнулась, когда вечерний свет скользил по лицу, а каждая клетка ныла, как если бы их выворачивали щипцами. Открыть глаза далось с трудом.       С кряхтением, стоном — она приподнялась на локтях. Огляделась: серый потолок, большое окно у кровати, из-за занавесок — свет полной луны; мягкое покрывало под плохо вытертыми от крови ладонями, да стерильная чистота в воздухе без смешанного с горелым парафином запаха ладана — то было зоной комфорта. Единственным местом, где Энджел — в отвоёванных личных метрах — могла остаться наедине с самой собой.       За дверьми спальни — снизу, возможно, с гостиной, — послышался возглас Михаэля. Голос отца и брата сменял друг друга на повышенных тонах, позволяя молодой ведьме отчётливо услышать причину очередной ссоры двух мужчин. А потом — грохот. Звон разбитого стекла, звучный хлопок входной двери и мнимое затишье.       Девушка опустила голову на подушку и закрыла глаза.       Было ли то попыткой сбежать от реальности, или всё же — решением заклеить разраставшуюся по стене рода трещину, но на какой-то момент небывалое чувство облегчения захватило скользящую по корке черепа тревожную мысль и выкинуло прочь. С глаз долой. На пять секунд. Потом — задрожали руки, как в момент кульминации интенсивной пытки — горячая волна вновь лезла вверх, и она едва ли успела сглотнуть, как скрип половиц раздался прямо напротив её комнаты.       Короткий стук — рваный, едва слышный, — принадлежал Михаэлю — не иначе. Он всегда так стучался. Заносил кулак точно напротив своей груди и делал удар одними костяшками, тактично.       В этом они отличались: Михаэля нельзя было назвать настойчивым. Сильный, смелый и в каком-то роде идеальный лидер и брат, но никогда — упрямый. Как по указке «не подходи» он старался придерживаться правил и соблюдать дистанцию. Как в работе с магией, так и в связях с людьми — будь то родственник или обычный проходимец, — даже с Паркером старался найти общий язык в моменты столкновения на собраниях ковена.       Энджел не ответила, да и встать с кровати казалось, по меньшей мере, — испытанием. Стон сам собой вырвался из груди, однако Михаэль услышал. Петли скрипнули. Взъерошенная макушка брата показалась из-за двери, и он, наконец, зашёл.       — Очнулась? — Взгляд парня скользнул по бледному лицу сестры. Мелкая испарина покрывала её лоб, на щеках — ни следа румянца, лишь землистая бледность трупа, которого вытащили из болота. Он сделал шаг вперед, заслышав скрежет зубов и тихий булькнувший звук. — Так, спокойно…       В один прыжок Михаэль подхватил мусорное ведро у письменного стола и подставил его к кровати в то же мгновение, когда терпеть она уже не могла.       Энджел согнулась резко, в секунду до извержения в любезно подставленную урну.       Чистоту воздуха сменил запах металла. Кровяные сгустки, склизкие и мерзкие на вкус выблёвывались порциями, по ощущению, целую вечность. Голова трещала, глаза — слезились, и Энджел уже мысленно молилась, чтобы эти мучения, наконец, прекратились, ведь ещё чуть-чуть — ещё пару мгновений — и, казалось, она выплюнет желудок вместе с лёгкими в на четверть заполненную кровью урну.       — Я… не… понимаю, — между порывами плакала ведьма, — почему это происходит.       Михаэль подсел на кровать. Заправил её выбившиеся из растрёпанного пучка локоны и погладил по плечу в поддержке, заботе. Тревоге за общее состояние, которого он никогда не видел ни у одной из ведьм.       — Отец сказал, что такое бывает. Редко, но бывает, — шёпот тонул в хлюпах крови, — когда сама суть силы природы отвергает проводника, — ироничная усмешка искривила его губы, и пальцы на плече слегка сжались. — Говорит: будем биться с этим, пока ты не сможешь нормально использовать её…       Свободной рукой брат прикрыл свой рот пальцами и задумчиво закусил один из них. Уставился куда-то в никуда и шумно выдохнул — разговор с отцом, который плавно перетёк в ссору, не дал результата, и теперь единственное, что он мог сделать, — это быть рядом, пока Энджел изнеможённо страдала от последствий неудачного обучения.       — Сегодня обращусь к предкам, — уведомил он, не выходя из состояния отрешённости. — Узнаю, как исправить… это. Так быть не должно.       Должно, не должно — для Энджел, отвергающей всякого рода проявление магии, то не имело значения. Избавиться от статуса ведьмы стало для неё главной целью после злосчастной пытки над организмом, и, вытирая рот от кровавых подтёков, она всхлипнула.       — Не хочу, не хочу… — Тихие слёзы. Внутренний ребёнок, кричавший в агонии, рвался наружу. Тело содрогалось в истерической дрожи, лицо делалось ещё бледнее, а воздух вдруг становился гуще, плотнее, как бы воспалённее. — Просто отстаньте от меня… Все вы. Не трогайте меня. Уходи…       Энджел зашипела и оттолкнула руку брата от себя. Нервы сдавали. Сердце билось быстрее. Внутренности кипели, булькали и рвались наружу, хотя то казалось уже нереальным.       Михаэль подскочил.       — Эндж… — он опасливо сделал шаг назад, почувствовав в воздухе вибрации.       — У-би-рай-ся, — Энджел сжала свои плечи так сильно, что костяшки побледнели.       — Энджел, успокойся…       Попытка успокоить родную кровиночку, залатав протекающую щель, не увенчалась успехом. Энджел закричала:       — УБИРАЙСЯ!       Ещё шаг. Звон стекла.       Магическая волна, та самая, что лезла вверх, вырвалась на свободу — не огнём, а ударной силой, сокрушающей стекло в пыль, — резко, быстро; сшибая с ног шатнувшегося парня. Окно, прикроватная лампа — разлетелись на куски. Стул сдвинулся, картина с написанным матерью пейзажем Нового Орлеана над столом рухнула — а Энджел, выдохнувшая весь воздух вместе с яростью, накренилась вперед. Пустая. Тихая. Облегчённая.       Михаэль поймал её. Подхватил у ведра, не дав сестре рухнуть в кровавое месиво. Уложил на кровать, пуховые подушки, и вновь сел рядом.       Мелкие осколки торчали из её щеки. Он вытащил их почти нежно, как если бы Энджел была для него самым драгоценным, что осталось в жизни, и положил прохладную ладонь на разгорячённый лоб.       — Поспи, ладно?.. — пальцы дрожали, как в тот день, когда он пытался помочь матери, собирая кровь в ладони в попытке перелить её обратно в тело родного человека. — Я что-нибудь придумаю. Обещаю…       Михаэль сидел в темноте, прислушиваясь к прерывистому дыханию Энджел. Запах крови и озона висел в воздухе тяжелым саваном, хоронившим последние призраки их детства.       Его собственное «Обещаю» обжигало губы кислотой лжи — помощи не было ни в ковене, ни в предках, и всё, что ему оставалось — быть рядом. Держать за руку и шептать исцеляющее заклинание.