Покидая свет

«Семья — это не то, что тебе дают, а то, от чего ты бежишь, но оно всё равно настигает тебя в темноте»

      Скрип половиц и жуткие тени. Дом семьи Уиллморт стоял у подножья холма в отдалении, практически скрытый от любопытных глаз за сенью деревьев. Внутри всегда царила кромешная тьма и до одури давящая тишина — члены семьи редко собирались за обеденным столом, но когда это происходило, она сгущалась, становясь почти осязаемой.       Сегодня Энджел на редкость везло. Дом пустовал. Жители разбежались с раннего утра, оставив после себя лишь сонную пустоту, и она воспользовалась этим, незаметно прошмыгнув в дальнюю комнату подвального помещения.       Ведьмовская библиотека находилась в архивном крыле. Скрипя старыми досками, ведьма проследовала к широкому книжному шкафу и бережно провела тонкими пальцами по корешкам потрёпанных рукописных книг, собранных её прапрапрабабкой ещё пару веков назад. Тома по алхимии, астрологии, травничеству… — как бесполезный хлам для тех, кто не жаждет колдовать. Но книги выглядели использованными: помятые страницы, пожелтевшие листы, чистые обрезы без пыли. На некоторых — капли крови. Энджел хмыкнула, резко захлопнула книгу и поморщилась. Отвратительно.       Первое, что пришло на ум, глядя на собрания, — это абсолютная антисанитария. Хотя Уиллморт и не называла себя брезгливой, но трогать окроплённые кровью неизвестных ведьм книги казалось крайней степенью омерзения. Потому, обтерев руки друг об друга, она зареклась не трогать с книжных полок ничего, что не напоминало бы гримуар семьи Уиллморт. Увы, лишь книги с выцветшими названиями на корешке.       Как выглядит гримуар Энджел знала лишь на словах. Спустя час она даже пожалела, что не учила даже азов. Только чтоб знать, какую тетрадь или книгу искать — не более. Все фолианты выглядели одинаково паршиво, но ни одна не заключала в себе уникальных знаний, требуемых для свершения обещанного побега на Аляску. Или Францию. Да хоть куда — заклинание сокрытия позволило бы ей перемещаться по миру в поисках комфортного места жительства без нелепых ведьмовских обязанностей ковена Близнецов.       В какой-то момент присев у стеллажа, Энджел уронила взгляд на пыльный пол. Следы кед — новые, свежие — выдавали её заинтересованность в проклятом гримуаре, о поиске которого отец не должен был узнать. Потому, оглядевшись, она приняла быстрое решение, как не выдать своё неравнодушие.       Убраться в подвальном помещении заняло от силы минут двадцать. Едва ли закончив, Энджел бросила швабру рядом с качнувшимся столом и вернулась к полкам. Полностью поглощенная поисками, рваными движениями перебирала каждый экземпляр, каждое издание, но ничего… Она едва ли не с божьей помощью услышала хлопок входной двери и, бросив поиски, прислушалась к шагам. Так ступать мог только один человек — Николас Уиллморт. Его шаги тяжело отзывались в старом доме, словно каждый шаг предвещал очередную порцию нотаций — вернулся он в плохом настроении.       Девушка выдохнула, стараясь подавить раздражение, и, взяв швабру, медленно поднялась по скрипучей лестнице.       Николас сидел за обеденным столом в гробовом молчании, и только стук столовых приборов нарушал безмолвье. Показаться перед ним нужно было со шваброй, и потому, выйдя из-за двери, ведущей в подвал, Уиллморт прокашлялась и с хрипотцой пробормотала:       — Добрый вечер, отец.       Никакой причины неожиданно почувствовать навалившуюся усталость не было. Прошло достаточно времени после кражи Паркером магии и запасы её успели немного восстановиться. Однако прямо сейчас тело точно надело на себя десятитонную кольчугу. Пошевелиться казалось чем-то запредельным. Сжать крепче пальцы на рукоятке швабры, сделать шаг в сторону кладовой, вдохнуть полной грудью — нереально. Даже больно. Энджел с трудом выдержала отцовское молчание, не проронив более ни звука, ни вдоха. Выдержала и равнодушно изучающий её внешний вид взор. Холодный. Пустой. Разочарованный.       — Убиралась внизу? — скорее утвердительно произнес мужчина, задержав взгляд на швабре в руке дочери.       Она кивнула.       — Хоть какая-то польза, — хмыкнул он, крутанув нож между пальцев. Лезвие блеснуло, будто предупреждение. — Не от магии, так хоть от тряпки.       Николас ел медленно, бесшумно, словно она не стояла здесь, не прожигала его профиль взглядом. Он медленно управлялся с ножом, искоса глядя на застывшую дочь. В его взгляде было столько пренебрежения, что, казалось, из него можно было бы выковать клинок. Достаточно тонкий и острый, чтобы вырезать из груди гулко бьющееся сердце родного ребёнка. Николас Уиллморт не хотел понимать и принимать желание Энджел отгородиться от всего, что связано с магией. А она и не стремилась объяснить что-то главе семейства, возможно, смирившись, — то было настолько же бессмысленно, как и пытаться заключить честную сделку с Паркером.       Энджел отмерла. Прикусила губу чуть ли не до крови и всё же смогла сделать шаг в сторону кладовой. Скрип старых петель, тихий щелчок и тишина за спиной, нарушаемая разве что сопящим вздохом самой ведьмы. В крошечном пространстве пахло сыростью и чем-то давно забытым — коробками с мамиными вещами, ветхой бумагой и пылью, оседающей ровным слоем на деревянных полках. Она прислонила швабру к стене и угрюмо опустила напряженные плечи, пустым взглядом вперившись в тряпку. Потрёпанную жизнью и бесполезную для обоих мужчин семьи. Прямо как Энджел.       Возможно, будь она чем-то менее одушевлённым, её бы заперли в кладовке. Посадили б у облезлой стены, выключили свет и оставили одну, как когда-то в детстве сделал до отвращения великолепный братик Михаэль. Пускай и не со зла — тогда они были глупыми детьми, — но он так и забыл про Энджел во время ссоры с отцом. Оставил одну… в крошечном, замкнутом пространстве. В темноте. На несколько часов.       Она шагнула за порог — и замерла. Сердце на мгновение перестало биться, и только звон в ушах выдавал, что кровь всё ещё циркулирует в теле. Николас стоял прямо перед ней, закрывая выход.       — Конечно, монолог не окончен. Тебе ведь нужно напомнить мне, какая я никчёмная? — вымученно пробормотала Энджел, потирая переносицу.       Кто бы догадывался, что было на уме у Николаса. Уже давно дочь перестала понимать членов своей семьи, и если с Михаэлем можно было хотя бы поговорить без упрёков, то с отцом дела обстояли куда сложнее. Хотя то было скорее взгляд со стороны Энджел, но после смерти жены он свихнулся: начал больше пить, чаще пребывать в разъездах, поднимать руку на детей… Вернее на Энджел. На никчёмную дочь, отрицающую свою ведьмовскую суть и просто желавшую жить жизнью обычного подростка.       — Не обольщайся, — ровным тоном отозвался мужчина после затянувшейся паузы. Взгляд его был несколько задумчивым, но от того не менее жёстким. — Напоминания бесполезны. Однако хватит делать вид, что можешь быть кем-то другим. С завтрашнего дня мы начинаем твое обучение, хочешь ты этого или нет. Уведомь старосту, что на учёбе тебя могут не ждать.       Уиллморт передёрнуло. Внутри оборвалась последняя ниточка, удерживающая её от неминуемого падения в пропасть. Лицо стало ещё бледнее, руки задрожали, губы едва шевельнулись в безмолвном отрицании — отец не даёт ни шанса. Ставит перед фактом и заставляет делать то, что вызывало спазм в желудке и неописуемую боль где-то в районе груди, что аж дыхание спирало. Заставляло задыхаться.       Энджел сделала шаг вперёд и умоляюще сложила руки в замок.       — Отец… — тихо произнесла она, но голос задрожал, как если бы ему не хватало сил. — Я не…       — Хватит! — Голос прорезал воздух, как холодный клинок, и она замерла точно от удара. — В шесть утра. Ни минутой позже.       Девушка опустила руки и поджала губы. Более она не стала ничего говорить. Кивнула кротко и прошла мимо на ослабших ногах, стараясь не зацепить его плечом. В глазах пощипывало, и, если бы не отработанный за годы жизни в старом доме маршрут к лестнице, Энджел бы не добралась до своей комнаты. Зацепилась бы за паршивый ковер у лестницы или врезалась бы в бесполезный торшер прямо на повороте — без разницы, что послужило бы падению. Оставаться целой и невредимой казалось неважным. Может, хоть при таком исходе Николас пожалел бы свою никчёмную дочь, принял бы факт её нежелания связываться с уродской магией, способной убить близких… Но всё же она добралась до комнаты целой. Тихо прикрыла дверь, задвинула щеколду и прошла к кровати у зашторенного окна.       Тьма комнаты была густой, как дёготь — в ней даже собственные пальцы казались чужими. Сидела Энджел ровно в полной тиши и смотрела в пустоту. Думала. Предполагала, как сложатся обстоятельства, если всё же ослушается и сбежит из дома раньше, чем первые лучи коснутся рамы окон. Соберёт сумку. Купит билет до Луизианы. Новый Орлеан. Французский квартал, где вампиры пьют кофе с корицей, а ведьмы торгуют гримуарами втридорога. Если повезёт — наймёт ту самую ведьму. Если нет — двенадцать часов, чтобы исчезнуть. А потом — бежать, пока не иссякнут запасы отложенных денег (вряд ли лежащих в сумке восемь сотен хватит, чтобы осилить дорогостоящие перелёты по внутренним рейсам).       Уиллморт тяжело выдохнула в ладони и провела ими по лицу в попытках снять мандраж. Её нога непроизвольно затряслась. Приглушённый стук по паркету методичным отзвуком зазвучал в ушах, и она впилась пальцами в колено, стараясь успокоиться. Попытка выяснить, как выглядит гримуар и где он находится не стоит вкуса адской боли от применения магии предков и возможных побоев, когда Николас вновь убедится, что его дочь — абсолютно бестолковая ведьма. Бездарность и ничтожество похлеще не имеющего свою магию Малакая Паркера.       — Что б тебя…       Энджел подскочила с кровати. Собраться не составило труда — всё давно готово. Сумка с вещами. Деньги в карманах куртки. Документы и завибрировавший в получении сообщения пейджер. Она не посмотрела сразу, кому понадобилась, — часы на стене показывали ровно девять, и времени задерживаться просто не оставалось. Идти нужно было сейчас, пока ничего не подозревающий отец укладывался спать, а рейсовые автобусы прямым ходом ездили до аэропорта. Вот только мысль о том, что всё станет хуже, не давала ступить за порог.       Застыв около двери, собранная и готовая бежать, девушка ощущала сдавившую внутренности леденящую руку так отчётливо, будто она реальна. Застылые когти впились в рёбра. Энджел согнулась пополам, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — будто лёгкие превратились в комья снега.       Бессмысленно. Бесполезно. Глупо.       Возможно, иногда Энджел Уиллморт и была импульсивна, но никогда недальновидна. Предвидеть последствия своего, вероятно, неудавшегося побега она могла с лёгкостью. Стоит только выйти за порог, уехать в Новый Орлеан и найти ведьму, как вероятность обернётся против неё — вряд ли отец спокойно оставит её попивать кофе с вампирами. И тогда даже жгучая боль при использовании магии покажется пуховым одеялом. Её не отпустят: выследят, схватят, приведут обратно. Ещё и магическое отслеживание наложат, которое снять получится разве что с помощью сифона.       Энджел выпрямилась. Крепче сжала лямку полупустого рюкзака. Тяжело вдохнула сквозь плотно сжатые зубы и положила свободную руку на дверную ручку.       Тиканье часов будто отсчитывало секунды перед сдачей. Давило, подгоняло, но предупреждало. Даже если и не в Новом Орлеане — она найдёт ведьму. Любую. Ради того, чтобы избавиться от вечного контроля.       Уиллморт нажала на ручку — и едва не вскрикнула.       — Эндж?       Михаэль.       Была у семейства Уиллморт ужасная привычка пугать своим неожиданным появлением: брат стоял в полумраке коридора, будто впаянный в него — ни тени движения, ни намёка на выражение лица. Только глаза — как застеклённые. И занесённый кулак прямо напротив её лица.       — Куда-то собралась? — спросил тихо, опуская руку. Голос его резанул сильнее, чем если бы он закричал. Громче, тоскливее — болезненно.       Энджел не сразу смогла ответить. Она даже не знала, почему отшатнулась, зацепившись лопаткой о дверной косяк. Пальцы сами по себе сжали лямку рюкзака сильнее — настолько, что костяшки побелели.       — П-просто… п-прогуляться, — выдавила, чувствуя, как предательски дрожит голос.       — С рюкзаком? — Михаэль шагнул вперёд. На его вечно спокойном лице залегла морщинка.       Не верил. Подозревал.       — Папа не любит, когда ты гуляешь поздно, — продолжил он. — Особенно одна. Особенно, когда…       Михаэль замолчал на секунду, поджимая губы. Морщинка между бровей исчезла, но уголок губ дёрнулся — нервно, мимолётно. Будто мысль, которую он не озвучил, была опасной, как трещина в стекле: тонкой, но способной всё разрушить.       — Неважно. Я с тобой.       Он протянул руку к рюкзаку — то ли чтобы забрать, то ли просто помочь, — но девушка сделала пару шагов назад, не позволяя даже приблизиться. Выстраивала стену — холодную, неприступную. Ни подкопа, ни пролома. Она не хотела ни его заботы, ни поддержки. Не тогда, когда решилась оставить всё: семью, ковен, немногочисленных друзей. Всех, кто удерживал на привязи все семнадцать лет.       — Я не одна. Мы договорились с Джо, — безбожно врёт Энджел, кусая сухие губы. — Я опаздываю… Мне к Паркерам.       Михаэль отступил, хотя взгляд его и не говорил о смирении. Он отошёл, сделав шаг назад и пропустив в коридор, но затормозил на выходе: его пальцы сомкнулись на её предплечье — не сильно, но с упрямой настойчивостью. Словно просил и одновременно приказывал остаться.       — Вернись до шести.       Энджел кивнула, не поднимая глаз. Просто чтобы отстал. Отпустил. Поправила рюкзак и шагнула мимо, чувствуя, как пальцы брата соскользнули с руки, оставив ощущение давления — фантомное, но всё ещё живое. Она старалась не бежать. Не выдать, как сильно подкашиваются колени, как тяжело от каждого вздоха. И не оборачиваться. Знала: Михаэль всё ещё там. Смотрит в спину. Молчит. А Энджел спускается по скрипучей лестнице с единственной засевшей, как лезвие острой мыслью: «Свобода до шести».       Лестница под её шагами скрипела громче обычного, будто жаловалась на предательство. Каждый звук отдавался в висках. Оглушающе. Живо. Словно дом знал, что она не вернётся, и пытался удержать — воздухом, тяжестью, воспоминаниями. Она чувствовала это кожей, затылком. Сердцем, что так отчаянно билось в груди от осознания, насколько тошнотворной может быть ситуация, в которой она, пускай и выбирая свободу, предавала единственного человека, который считался с её мнением после смерти матери.       В сравнении с рассказами Джозетт о её семье, Михаэль был замечательным братом, когда дело не касалось магии. Его пальцы, намертво сжимавшие предплечье пару минут назад, когда-то мягко направляли её на скалке — она до сих пор помнила холод его металлического кольца на мизинце, запах яблок, въевшийся в кухонные стены, и тот редкий миг, когда улыбка брата была искренней. Настоящей. И сейчас такой далёкой.       В то время она была несмышлёной, глуповатой девочкой, которую оберегали от всех бед тёплыми объятьями. Мама рассказывала сказки про Беляночку и Розочку, интерпретировала их на свой лад, дабы пугливая Энджел не вздрагивала слишком сильно от страшных историй; отец учил латыни, а братик Михаэль — раскатывать тесто, чтобы приготовить любимой семьей её первый «облачный пирог».       Сейчас, спускаясь по лестнице, Энджел ловила лишь призрачный шлейф подгоревших яблок — как напоминание, что в доме Уиллморт никогда и ни при каких обстоятельствах «облачный пирог» больше не приготовят. Ни она, ни мать, ни одержимый идеальностью исполнения заклинаний Михаэль, стоявший у перил и молча провожавший взглядом.       Сжимая зубы, Энджел поспешила к двери, на автомате вдыхая полной грудью теперь уже не привычный запах яблок, а ладана и застарелой пыли, которую не смахивали с карнизов вот уже несколько лет. За стеной, из кабинета Николаса, слабо дребезжал старый граммофон; и, вместо спокойствия, кое раньше вызывал включенный отцом «для уравновешивания энергии» аппарат, теперь создавалось ощущение чужого дыхания в затылок, не позволявшего провернуть ключ в замке с первого раза.       Ведьма почти не дышала, стараясь открыть дверь тихо, незаметно для отца. Один щелчок. Второй. Глухой скрип. Щель между дверью и косяком — и холодный, чистый воздух. Не застойный, не перенасыщенный магией — просто уличный. Мокрый. Осенний. Как вкус настоящей свободы, столь необходимой мельком улыбнувшейся девушке, буквально выскочившей за порог допотопного строения с обветшалой чёрной крышей.       Уиллморт выскользнула наружу и побежала, не оглядываясь, хотя ноги подкашивались, как в детском кошмаре. По просёлочной дороге — до города. Там — по тротуару, периодически спотыкаясь об мелкие камешки под кедами. Через единственный пешеходный переход у аптеки, и уже к десяти перед ней предстало возвышавшееся бетонным исполином здание автовокзала.       Здание, пахнущее ушедшей эпохой — дизелем, кисловатым запахом перегоревших ламп и тоской несбывшихся маршрутов, — не обещало ни надежды, ни уверенности в завтрашнем дне. Потресканные стены его, как раны, заклеены граффити: «She flies with her own wings». Иронично — ведь крылья в этом городе сломаны у всех: у автобусов Crown-Ikarus-286, чьи ржавые стыки скрипели на перроне, у потёртых кресел в салонах, у Энджел, не успевшей взлететь, когда был шанс.       Недолго думая, она прошла мимо курившего у автобуса водителя, чье лицо сливалось с серым светом люминесцентных ламп. Прямо к билетной кассе, над которой висели желтеющие листы с номерами рейсов и цифры-призраки, затерянные между пометками «отменено» и «задержка».       Энджел огляделась. Стоящий на платформе автомат с газировкой хрипел, как старик, а рядом подросток в рваных кедах тряс новенький дискман, из которого голос Курта Кобейна вырывался прерывисто, будто предсмертный стон. «Something in the way…» — пела Nirvana, и ведьма сжала купюры в кармане куртки, пытаясь задавить дрожь в пальцах от внезапно сдавившей горло фантомной руки.       С каждым шагом к заветной форточке по спине Энджел скользил холод — как предчувствие, свернувшееся под кожей змейкой и ждавшее момента, чтобы укусить. За стеклом, в клетке из объявлений о пропавших кошках и дешёвых билетах в Сейлем, не было движения. Яркий свет бил изнутри, и она прищурилась, прижимая ладонь к стеклу и оставляя мокрый след — морось обрушилась с козырька так некстати, что ей даже пришлось смущённо протереть поверхность рукавом куртки, прежде чем пробежаться взглядом по, казалось бы, пустому помещению.       Где-то за спиной хлопнула дверца и загудел включенный двигатель единственного автобуса. Энджел спешно постучала, пытаясь привлечь к себе внимание кассирши, и опустила взгляд ниже, к полу помещения.       … и мышцы её вдруг превратились в бесформенную массу, как раскисшая вата.       — Боже… — сорвалось с задрожавших губ.       Кассирша в стандартной синей униформе лежала на полу. Её голова покоилась в небольшой луже крови, медленно растекавшейся по когда-то белому линолеуму. Рука, зацепившаяся за край кресла, сжимала билет, а ноги были подогнуты в неестественном ракурсе — словно сломанная кукла. Мёртвая.       Бродячий пёс у мусорного бака заскулил, а автобус, выпустив клуб чёрного дыма, начал отъезжать.       Энджел отступила от окошка, испуганно прикрыв рот вспотевшими ладонями. Завывавший на фоне под гитарное соло Курт в последний раз пропел отчаянные строчки, и паренёк, щёлкнув выключателем, спешно побрёл в сторону шоссе. Будто не замечая отчаяния, накрывшего Уиллморт с головой. Ещё один шаг назад — и её спина врезалась во что-то плотное и неожиданно живое, теплое, контрастирующее со слишком резким дуновением северного ветра. От неожиданности, у неё вырвался сдавленный всхлип, и Энджел отпрянула, разворачиваясь к, как оказалось, знакомому лицу.       — Серьёзно, ведьмочка? — Малакай Паркер стоял прямо перед ней, словно вынырнувший из самых мрачных кошмаров на старой плёнке. С фирменной ублюдочной ухмылкой, сверкающими от предвкушения голубыми глазами и руками, по-хозяйски зарытыми в карманы потёртой джинсовки — той самой, в которой был несколько часов назад, когда беззастенчиво отбирал у неё остатки магии. — Я понимаю, ты скучала, но встречать меня в слезах — немного драматично даже для тебя.       Слова застряли в горле. Энджел всхлипнула, поджав дрожащие губы, словно стараясь сдержать подступивший к краю шквал.       — Вау... — Сифон склонил голову, прищурился. — Ты смотришь так, будто увидела Буббу. Хотя, если честно, я бы и сам дернулся, увидев его жертв.       Он аккуратно, почти лениво, отодвинул девушку в сторону, заглянул в окошко и театрально округлил глаза.       — О-хо-хо… Ну ничего себе! Не расчленённая, конечно, но жертва. Кто бы мог подумать?       — О боже, Кай… Что же делать?..       Паркер скользнул взглядом по её лицу. Энджел трясло — и было непонятно, заключалась того причина в лежащем в помещении трупе кассирши или в уступавшем черёд началу жуткой ночи промозглом вечере. От природы бледная кожа ведьмы приобрела мертвецкий оттенок, и Кай не удержался от шлепка по обеим щекам.       — Если начнёшь рыдать — предупреждай, — сказал он непривычно стальным тоном. — У меня аллергия на слёзы и дешевый драматизм.       Второй шлепок оказался чуть резче, заставляя Уиллморт выпрямиться и посмотреть Паркеру в глаза. Когда взгляд прояснился, он провёл пальцами по линии её челюсти вверх, коснулся затылка и мягко, неожиданно нежно, провёл ладонью по макушке.       — Оставайся тут, — добавил тише, с тем самым фальшиво-успокаивающим тоном, каким обманчиво говорят с детьми перед уколом. — Сейчас всё разрулим.       Кай с видимой непринуждённостью убрал руки в карманы. Развернулся и, шаркая подошвой, пружинистым шагом побрел к задней двери, что скрывалась в тени навеса рядом с жухлым кустарником.       По велению, Энджел застыла на месте под аритмичным мерцанием лампы, чья спираль догорала последними рывками, похожими на треск разрядов в её нервах. Прислушивалась к шагам, хрипу автомата, скрипу петель и лёгкому щелчку — и вот он, за стеклом. Паркер присел на корточки около головы несчастной работницы спиной к ведьме.       — Красный ей к лицу, — заметил он с показным восхищением, наклоняя голову.       Тонкие пальцы его коснулись шеи и уверенно нащупали пульс. Задержались — Кай не торопился, подходя к делу с удивительной серьёзностью. Проверил пульс, поднёс пальцы к женскому носу, оценил реакцию зрачков на свет и повернул голову к окну.       — Башка раскроена, но — о чудо — жива, — бросил он с улыбкой и поднял большой палец вверх. — Ну и денёк! Напарник — слился, папаша — наорал... А теперь ещё и спасение утопающих за мой счёт. Кошмар!       Деланно отряхнув руки друг об друга, Паркер поднялся и как-то слишком быстро заприметил стационарный телефон около покрывшегося лёгкой коррозией кассового аппарата. Снял громоздкую трубку, набрал номер экстренной помощи и бросил украдкой хитрый взгляд в сторону теребившей замочек куртки Энджел.       — Приветик! — воскликнул Кай в трубку, отводя взгляд в стену. — Я, видимо, единственный нормальный человек на этом чёртовом автовокзале. Тут у нас кассирша решила сыграть в «лежачего полицейского», и, увы, не совсем по правилам. Кровища, отключка — всё как в кино... — Пауза. — Да-да, обещаю не трогать ничего… — Он ухмыльнулся, подняв с пола окровавленный гаечный ключ и прокрутив его в руках. Инструментальная сталь сверкнула в свете лампы, и Энджел невольно ступила назад, привлекая внимания сифона к своей скромной персоне. — Почти.       Кай повесил трубку, швырнул ключ обратно в лужу крови — будто играл в подкидного дурака — и вытер ладони о куртку. Огляделся в последний раз, да покинул помещение, громко хлопнув дверью. Вышел он так же естественно, как зашел, вот только лицо его приобрело выражение некой терпимости, впервые за месяцы сотрудничества появившееся по отношению к зашуганной Энджел. Оттого и ещё более пугающее — не ожидала она, что, подойдя ближе, Паркер откроет рот, и из него польется не привычные язвительные комментарии, а обеспокоенный вопрос:       — Ну как ты, герой? Братик Кай взял ситуацию под контроль, как и обещал.       — «Братик Кай»? — со смешком хмыкнула Уиллморт, впиваясь пальцами в ткань куртки. Парень пожал плечами и внимательно осмотрел её съёжившуюся фигуру. — Я… — кашлянула, — в порядке.       — Думается мне, у нас тут маленькая лгунья… — протянул Кай и наклонился так близко, что его дыхание смешалось с запахом дождя в волосах девушки. — Ай-яй-яй, говоришь «я в порядке», а глаза кричат «спаси меня». Предсказуемо до тошноты... Но кто я такой, чтобы судить даму?       Он отстранился внезапно, нарушив сценарий своей привычной игры, — шаг назад, руки в карманы, будто отрезая связывающие их невидимые нити. Замялся, хмурясь, и с каким-то дискомфортом повёл плечом.       Брови его соединились на переносице, а мелкие морщинки выставили на показ едва заметные шрамики. Не глядя, он достал из кармана смятый батончик «Wispa», развернул фольгу и с преувеличенным церемониалом протянул Энджел.       — Слыхала байку? Говорят, с «Wispa» ты можешь сделать всё, что захочешь. Сбежать от себя. Или... — палец щёлкнул по этикетке, — притвориться, что не видишь труп за барной стойкой.       — Она жива! — возмущённо выпалила ведьма, судорожно выдыхая. — Ты сам сказал...       — Ну, если команда «SOS» не подоспеет вовремя, то она так и останется «лежачим полицейским». Забавно, да? Вокзал, автобус, окровавленный ИДН… — Кай без долгих раздумий бестактно, но достаточно мягко схватился за запястье Энджел. Оторвал её пальцы от куртки, развернул ладонь и вложил в неё сладость. — Не ной. Мне своей не затыкаемой мелочи достаточно. Не хватало ещё и твоё нытьё слушать.       Батончик «Wispa» сжат в руке — фольга впилась в кожу, шоколад таял… Вот только есть его не хотелось. Казалось, сделаешь надкус, попытаешься проглотить хоть крошку — и обязательно подавишься. Хотя бы потому, что буквально в пятидесяти метрах лежит истекающая кровью женщина.       — Надо оказать первую помощь… — сдавленно произнесла Энджел, ступив к кассе в полной готовности сделать хоть что-то, пока Паркер, которому было абсолютно всё равно на судьбу несчастной, прислонился к стене. — Кровотечение. Голова. Боже…       Кай ритмично постучал носком ботинка о бетон и зевнул слишком громко, наигранно. Специально, чтобы привлечь внимание встревоженной ведьмы, — но ничего не сказал. Он стоял около окошка и наблюдал: как Энджел сделала шаг, как судорожно поправила рукава куртки и скользнула дрожащим взглядом по его лицу — будто прося о помощи. Одними глазами моля о поддержки, кою он, не к удивлению знакомых, предоставлять во второй раз за день не собирался.       — Ты же медик! — воскликнула она с негодованием. — Помоги ей. Кай…       Но он лишь возмущенно выгнул бровь:       — Официально — у меня отпуск! Знаешь? Его называют отчислением.       И Энджел с трудом сдержалась, чтобы не шагнуть за ним, не ухватиться за рукав. Не потому, что доверяла — наоборот. Просто что-то в его движениях, это грубое спокойствие к случившемуся резануло больнее, чем всё происходящее за стеклом.       Она отвела взгляд, медленно подошла ближе к окошку и подрагивающими пальцами сжала край рамы, заставляя себя сконцентрироваться. Вдох — выдох, и взгляд на кровь. Тягучую и до дрожи пугающую. Растёкшуюся некрупной лужей под кассиршей, как когда-то — под матерью. Такую же багровую.       Энджел вздрогнула. Кай оторвался от стены, будто почувствовал вибрации раньше, чем они добрались до их ушей, и медленно обернулся к дороге.       — Медики, — произнёс он с фальшивым облегчением. — Или копы. Или оба. Тебе повезло, несостоявшаяся героиня.       Сирена взвыла совсем рядом.