Там, где магия умирает

Ночь опустилась на пустоши тяжело, как мокрая шерсть, и туман снова пополз по земле, окутывая камни и сухие кусты призрачной кисеей. Костер, который Рон развел с таким трудом, горел слабо, но хотя бы давал немного тепла — единственного тепла, которое они могли получить в этом мире, где магия умирала, а ветер выдувал из костей последнюю надежду. Гарри ушел в сторону проверить периметр. Гермиона сидела у дальнего камня, перечитывая манускрипт, и хотя она не поднимала головы, было видно, как она напряжена. Остальные добровольцы уже спали, свернувшись в клубки у стен овражка, и только Рон и Драко остались у костра — два человека, которые меньше всего хотели находиться рядом друг с другом. Драко сидел на корточках, прислонившись к холодному камню, и смотрел на огонь. Он не ел, не пил, просто смотрел, и в его глазах отражалось пламя, делая их почти живыми. Рон сидел напротив, в нескольких шагах, и хотя он делал вид, что копается в рюкзаке, его взгляд то и дело возвращался к Драко. Тишина была тяжелой, как давящее одеяло. Ее нарушал только треск сухих веток, которые горели и почти не давали света. Рон первый не выдержал. Он отложил рюкзак и посмотрел на Драко прямо. — Ты не должен был быть здесь, — сказал он, и голос его был глухим, ровным, но в нем слышалась едва сдерживаемая ярость. — Ты не заслуживаешь быть здесь. Ты не заслуживаешь сидеть у этого костра и греться. Ты даже не заслуживаешь смотреть на нас. Драко медленно поднял голову. Его лицо было бледным, почти серым в свете умирающих углей, но в глазах мелькнула искра — не гнев, нет, а что-то более горькое. — Я знаю, — сказал он, и голос его был тихим. — Ты думаешь, я не знаю, что не заслуживаю? Я это знаю лучше, чем ты. Но я здесь не потому, что заслуживаю. Я здесь потому, что у меня нет другого места. — Другого места? — Рон усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Драко почти содрогнулся. — У тебя был дом. У тебя была семья. У тебя были все привилегии, которые только можно было купить за деньги, и ты выбрал быть на стороне того, кто убивал нас. Ты выбрал быть Пожирателем. И теперь ты говоришь, что у тебя нет другого места? — Ты думаешь, у меня был выбор? — Драко подался вперед, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Ты думаешь, я хотел быть Пожирателем? Ты думаешь, я хотел носить эту метку? Мой отец решил за меня, когда мне было шестнадцать. Он сказал: «Ты сделаешь это, или ты больше не Малфой». И я сделал это. Потому что я был ребенком, который хотел, чтобы его отец любил его. Ты понимаешь это, Уизли? Ты хоть раз чувствовал, что должен заслужить любовь своего отца? Рон поднялся, и лицо его перекосилось от боли. — Не говори мне о моем отце! — крикнул он, и голос его сорвался. — Мой отец умер, прикрывая нас! Он умер, потому что был героем! А твой отец жив, потому что он трус! Потому что он сбежал, когда все пошло не так! Не сравнивай нас! — Я и не сравниваю! — Драко тоже вскочил, и они стояли друг напротив друга, разделенные только тлеющим костром. — Я знаю, что твой отец был героем. Я знаю, что твоя мать была… — он запнулся, и в его голосе мелькнула неуверенность. — Моя мать мертва, — сказал Рон, и голос его стал тихим, но в нем появилась такая сталь, что Драко невольно сделал шаг назад. — Моя мать мертва. Она умерла, защищая мою сестру. Она умерла, потому что была героиней. И ты не смеешь говорить о ней. Ты не смеешь даже произносить ее имя. Драко смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, а скорее понимание. — Я знаю, что ты потерял, — сказал он, и голос его стал тише. — Я видел это в твоих глазах, когда ты смотрел на меня. Ты ненавидишь меня не потому, что я Малфой. Ты ненавидишь меня, потому что я жив. Потому что я здесь. Потому что я все еще дышу, а она — нет. — Заткнись! — заорал Рон, и его рука сжала палочку, но он не поднял ее. Он просто стоял и смотрел на Драко, и его дыхание было тяжелым, прерывистым. — Ты ничего не знаешь о моей матери. Ты никогда не знал ее. — Я знаю, что она была добра ко мне, — сказал Драко, и его голос дрогнул. — Когда я был ребенком, я однажды приехал в Нору с отцом. Нам нужно было встретиться с твоим отцом по какому-то делу. И твоя мать дала мне пирожок. Она сказала: «Ты такой худой, мальчик, поешь». И я взял его. И съел. Потому что никто никогда не говорил мне таких слов. Никто никогда не говорил, что я худой и что мне нужно есть. Никто никогда не думал обо мне. Рон замер. В его глазах мелькнуло изумление, и гнев на мгновение уступил место чему-то другому. — Зачем ты говоришь мне это? — спросил он, и голос его стал тише. — Потому что ты должен знать, — сказал Драко, и он опустился на землю, садясь у костра. — Ты должен знать, что она была добра ко всем. Даже к тем, кто этого не заслуживал. Даже ко мне. И я… я никогда не забуду этого. Когда я бежал из Малфой-мэнора, я думал о ней. Я думал о том, как она сказала мне: «Поешь, мальчик». И я не знал, что она умерла. Я не знал, что она погибла. И когда я узнал, я почувствовал… — он запнулся, и его голос дрогнул. — Я почувствовал, что потерял кого-то, кто никогда не был моей матерью, но был матерью. И я не знал, как оплакать ее. Рон опустился на колени у костра. Он сидел и смотрел на огонь, и его лицо было бледным, но в глазах уже не было гнева — только пустота. — Ты не знаешь, как это, — сказал Рон, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не знаешь, каково это — видеть, как твоя мать умирает на руках у твоего лучшего друга. Я пришел, а она уже была мертва. Я опоздал. Я всегда опаздываю. — Я знаю, каково это — быть тем, кто опоздал, — сказал Драко, и его голос стал горьким. — Я опоздал спасти Крэбба. Я стоял и смотрел, как он умирает. Я мог сделать что-то, но я ничего не сделал. Я просто стоял и смотрел. И это будет преследовать меня до конца жизни. Рон поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде не было прощения, но было понимание. — Ты носишь это в себе, — сказал он, и голос его был ровным. — Так же, как и я. — Да, — ответил Драко. — Я ношу это в себе. И я не знаю, как избавиться от этого. Я только знаю, что я должен сделать что-то правильное. Я должен сделать что-то, чтобы искупить свою вину. Даже если это никогда не будет достаточно. Рон молчал. Потом он протянул руку к костру и подбросил сухую ветку в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, и на мгновение осветило их лица — уставшие, изможденные, но все еще живые. — Ты не вернешь ее, — сказал Рон. — Никто не вернет ее. Я знаю это. Но я буду жить. Потому что она хотела бы, чтобы я жил. — Я тоже, — сказал Драко, и его голос был тихим. — Я должен жить. Потому что если я умру, я не смогу искупить свою вину. И я хочу искупить ее. Они сидели в тишине, и огонь трещал, и ветер завывал в пустошах. Прошло много времени, прежде чем Рон поднял голову. — Ты идиот, Малфой, — сказал он, и в голосе его мелькнула тень прежнего Рона — того, который умел шутить. — Ты всегда был идиотом. — Я знаю, — ответил Драко, и в его голосе мелькнула тень улыбки. — Это мое проклятие. Они не улыбнулись. Но между ними что-то изменилось — не дружба, нет, слишком рано. Но уважение. Понимание того, что они оба потеряли что-то важное, и что они оба пытаются жить дальше. Где-то в темноте Гарри и Гермиона, которые вернулись и стояли в стороне, слушали этот разговор. Гарри посмотрел на Гермиону, и в его взгляде мелькнуло удивление. — Он изменился, — сказал Гарри тихо. — Да, — ответила Гермиона, и в голосе ее прозвучала грусть. — Мы все изменились. Они подошли к костру и сели, не нарушая тишины. Рон и Драко не смотрели друг на друга, но напряжение между ними ушло, оставив место чему-то более сложному — смеси боли, понимания и надежды. Костёр догорал, и туман вокруг них становился гуще. Но они были вместе. И этого было достаточно, чтобы идти дальше. За спиной, в темноте пустошей, ветер пронесся, как эхо, и Гарри показалось, что он слышит голос — далекий, почти неразличимый. Голос Молли, которая говорила: «Держитесь друг за друга. Вы сильнее, когда вы вместе». Он не знал, был ли это ветер или что-то другое. Но он почувствовал, как внутри него теплеет — не магия, нет, что-то другое. Надежда. Он посмотрел на Рона, на Драко, на Гермиону, и на мгновение ему показалось, что все будет хорошо. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Он закрыл глаза и позволил себе поверить в это.