Помни, кто ты

Элис всегда думала, что сцена — это единственное место, где она не врёт. В жизни она умела делать это почти идеально: улыбаться, когда хотелось кричать, шутить, когда внутри всё сжималось от боли, говорить: «Я справлюсь», даже если сил не оставалось уже давно. Она могла выглядеть уверенной, дерзкой, почти неуязвимой — той самой девушкой, которая в любой неловкой ситуации найдёт, что ответить, и уйдёт первой, пока никто не заметил, что ей на самом деле страшно. Но стоило взять в руки гитару, как вся эта броня становилась бесполезной. Музыка всё выдавала. В этот вечер бар был почти полон. Небольшой зал, приглушённый свет, запах дешёвого алкоголя, картошки фри и чужих разговоров. Где-то в углу смеялась компания студентов. У стойки спорили двое мужчин, слишком уверенных в собственной правоте. За одним из дальних столиков девушка плакала в телефон, делая вид, что просто поправляет макияж. Элис видела всё. Она всегда видела слишком много. Слишком тонко чувствовала чужие эмоции, чужую боль, чужую усталость. Иногда ей казалось, что мир слишком громкий даже тогда, когда молчит. Чужие взгляды, чужие голоса, чужие переживания — всё липло к коже, будто влажный холодный туман. — Ну что, звезда, готова? — спросила Мия, высунувшись из-за барной стойки. Элис сидела на высоком табурете возле служебного прохода и настраивала гитару. Пальцы двигались привычно, почти автоматически, но внутри всё равно неприятно тянуло. Перед каждым выступлением было одно и то же. Сначала уверенность. Потом мысль: а вдруг сегодня не получится? Потом желание исчезнуть через чёрный ход и сделать вид, что она вообще никогда не умела петь. — Если я сейчас сбегу, ты прикроешь? — спросила Элис. Мия даже не задумалась. — Нет. — Какая ты жестокая. — Ты мне ещё за кофе должна. — То есть моя творческая свобода оценивается в один капучино? — В два. Ты брала большой. Элис фыркнула и поправила ремень гитары на плече. — Ладно. Тогда я родилась готовой. Мия прищурилась. — Ты пять минут назад сказала, что тебя сейчас стошнит. — Это была репетиция драматического образа. — Конечно. Мия обошла стойку, подошла ближе и быстро поправила прядь волос у лица Элис. — Волосы. — Что волосы? — Они опять живут отдельно от тебя. — Это творческий беспорядок. — Это обычный беспорядок. — Не разрушай легенду. Мия рассмеялась, но в её взгляде всё равно было что-то мягкое. Она знала Элис слишком давно, чтобы верить всей этой напускной браваде. — Ты справишься. Элис хотела привычно отшутиться, но почему-то не стала. Только провела большим пальцем по струнам и кивнула. — Знаю. Это прозвучало почти уверенно. Почти. Когда она вышла к микрофону, разговоры в баре стихли не сразу. Кто-то продолжал смеяться, кто-то листал телефон, кто-то вообще не обратил внимания на девушку с тёмными волосами и гитарой. Элис это устраивало. Так было даже проще. Когда на тебя смотрят не все, можно притвориться, что ты поёшь не для зала. Можно представить, что песня существует сама по себе, а ты просто случайно оказалась рядом и дала ей голос. Она провела пальцами по струнам. Первый аккорд прозвучал мягко, чуть хрипло, будто тоже не до конца решался начаться. Потом второй. Третий. И она запела. Не громко. Не пытаясь перекричать зал. Просто так, как умела только она — будто вытаскивала слова прямо из тех мест внутри себя, куда обычно никого не пускала. Песня была о доме. Не о стенах. Не о месте. О человеке. О том, что можно годами искать тепло в чужих городах, чужих руках, чужих обещаниях, а потом однажды встретить чей-то взгляд и вдруг понять: вот оно. Вот куда всё время тянуло. Вот почему нигде не получалось остаться. Сначала её почти не слушали. Потом компания студентов в углу стала говорить тише. Мужчина у стойки, который ещё минуту назад спорил так, будто от этого зависела судьба мира, замолчал на середине фразы. Девушка с телефоном подняла голову и перестала вытирать слёзы. Мия за стойкой тоже замерла. Элис этого почти не замечала. Она была где-то внутри песни. Там, где можно было не притворяться сильной. Там, где боль не нужно было прятать под сарказмом. Там, где даже одиночество звучало красиво, если правильно взять аккорд. Только Элис тогда ещё не знала, что пишет не воспоминание. А предчувствие. Когда песня закончилась, в зале на секунду стало тихо. Настолько тихо, что Элис услышала, как где-то у бара звякнул лёд в стакане. Потом кто-то хлопнул. За ним другой. Потом ещё. Элис улыбнулась. Дерзко. Привычно. Так, будто ей было всё равно. Но внутри что-то дрогнуло. После выступления она спустилась со сцены, поставила гитару у стойки и взяла стакан воды. Руки немного дрожали, поэтому она сделала вид, что просто поправляет кольцо на пальце. Мия, конечно, заметила. Мия всегда замечала. — Ну? — спросила она. — Что? — Ты была шикарна. — Я знаю. — Элис. — Ладно, спасибо. Мия довольно улыбнулась. — Когда-нибудь ты будешь петь не здесь. — А где? — Везде. Элис хотела съязвить. Правда хотела. Что-нибудь вроде: «Начнём с соседнего района, а там посмотрим» или «Главное, чтобы везде был бесплатный кофе». Но почему-то не смогла. Вместо этого она посмотрела на свою гитару и тихо сказала: — Было бы неплохо. Мия наклонилась ближе. — Ты опять написала её ночью? Элис взяла стакан обеими руками. — Угу. — Когда ты вообще спишь? — Между кризисами личности. — Очень здоровый график. — Спасибо, я старалась. Мия покачала головой. — Она звучала так, будто ты её не придумала, а вспомнила. Элис подняла взгляд. Слова почему-то зацепились. Не сильно. Но неприятно. Как тонкая нитка, которую случайно потянули где-то внутри. — Странно, — сказала она после паузы. — Что? — Иногда мне самой так кажется. Мия моргнула. — Что ты не пишешь песни, а вспоминаешь? Элис пожала плечом, пытаясь вернуть лёгкость. — Ну да. Может, я великая певица прошлой жизни. — Главное, чтобы в этой жизни ты не забывала есть. — Я ела. — Что? — Кофе. Мия посмотрела на неё с выражением человека, которому приходится иметь дело с безнадёжным случаем. — Это не еда. — Для творческих людей — еда. — Для творческих людей — гастрит. Элис рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Ближе к полуночи бар начал пустеть. Студенты ушли первыми, оставив после себя смятые салфетки и слишком громкие обещания «обязательно прийти ещё». Мужчины у стойки наконец перестали спорить, потому что забыли, с чего начали. Девушка, которая плакала в телефон, перед уходом подошла к Элис и тихо сказала: — У вас очень красивый голос. Элис на секунду растерялась. С комплиментами она всегда справлялась хуже, чем с критикой. — Спасибо. — Правда. Мне стало легче. И это почему-то оказалось важнее аплодисментов. Элис хотела сказать что-то нормальное, тёплое, человеческое. Но вместо этого только неловко улыбнулась. — Тогда приходите ещё. Девушка кивнула и ушла. Элис смотрела ей вслед, пока дверь бара не закрылась, впустив внутрь холодный осенний воздух. Мия рядом тихо сказала: — Видишь? — Что? — Ты нужна людям. Элис усмехнулась. — Не начинай. — Уже начала. — Завершай. Мия подняла руки, но улыбку спрятать не смогла. Позже Элис вышла через чёрный ход бара. Осенний воздух оказался холодным и влажным. После духоты зала он ударил в лицо почти болезненно. Где-то неподалёку по мокрому асфальту проехала машина, оставив после себя шорох шин и запах бензина. Элис поёжилась, поправила кожаную куртку и закинула гитару за плечо. До дома было недалеко. Всего несколько кварталов. Она знала этот маршрут почти наизусть: старый цветочный магазин с потускневшей вывеской, булочная на углу, которая закрывалась слишком рано, остановка с треснувшим стеклом, двор, где постоянно орал рыжий кот, будто лично охранял район от зла. Обычный вечер. Обычная улица. Обычная жизнь. Элис сделала несколько шагов — и остановилась. Мир вокруг резко изменился. Не исчез. Нет. Скорее провалился куда-то вниз. Фонари мигнули. Звук машин стал глухим, будто кто-то накрыл город стеклянным колпаком. Элис моргнула. Перед глазами вспыхнула кровь. Много крови. Чёрные крылья. Горящий потолок. Женский крик. А потом голос. Низкий. Чужой. Почти насмешливый. — Ты вспомнишь. Элис резко вдохнула. Всё исчезло. Улица снова была обычной. Машины ехали. Где-то лаяла собака. Из бара доносилась приглушённая музыка. Она стояла посреди тротуара, вцепившись пальцами в ремень гитары так сильно, что побелели костяшки. — Что за чёрт… Сердце колотилось. Элис медленно оглянулась. Никого. Только ветер гонял по асфальту жёлтые листья. Она заставила себя выдохнуть. Раз. Другой. Третий. — Просто устала, — сказала она самой себе. Голос прозвучал неубедительно. Элис ненавидела, когда сама себе не верила. Она пошла быстрее. Почти побежала. Прошла мимо закрытого цветочного. Мимо булочной. Мимо остановки с треснувшим стеклом. Всё было прежним. Именно это почему-то пугало сильнее всего. Она уговаривала себя, что это недосып. Переутомление. Стресс. Может быть, слишком много кофе и слишком мало нормальной еды. Любое объяснение звучало лучше, чем мысль о том, что на секунду её память показала ей то, чего она никогда не видела. Элис не заметила, как в конце улицы на несколько секунд погас фонарь. А когда он снова загорелся, под ним стояла тень. Высокая. Неподвижная. Будто кто-то очень давно её искал. И наконец нашёл.