Каникулы мадам Камелии

      Костас и спустя пять лет помнил, как отвез князя на вокзал.       День стоял солнечный, жаркий, но князь не жаловался. Он оделся с обычной своей тщательностью: светлый костюм, белоснежный воротник, шелковый галстук. Облился цветочными духами, подвел глаза, накрасил губы помадой, нарисовал родинку под левой скулой. Только корсет не надел. Сказал, что-то там сломалось, и ему неудобно. Костас не стал уточнять, что именно сломалось и когда.       Дорогой князь мило шутил. О погоде, о чайках, о том, что в поезде наверняка подадут отвратительный кофе, но он, так и быть, выпьет две чашки в память о Ялте. Улыбался. Но пальцы, беспрестанно теребившие мундштук, выдавали его волнение.       На перроне, когда носильщики уже унесли багаж, а паровоз дал первый гудок, князь обернулся к Костасу и протянул ему пухлый конверт.       — Здесь немного, но мне кажется, это будет тебе полезным.       Костас взял конверт и сунул за пазуху, не пересчитывая.       — Я желаю тебе счастья, Костя, — сказал князь, понижая голос. — Мне ужасно жаль, что я не придумал тебе никакого прощального подарка, кроме денег. Это… так банально.       Костас глядел на князя: на его накрашенные губы, на темные глаза, на острый носик, который он так хорошо изучил за эти месяцы.       — Подарите книгу.       Князь растерялся.       — Книгу? — переспросил.       Заморгал. Торопливо, неловко полез в саквояж, будто боясь, что Костас мог передумать.       — Конечно-конечно. Мне… наверное, вовсе не стоит ее везти с собой. А я и не сообразил. Я такой растяпа…       Подержал книгу в руках, словно взвешивая.       — Нужно написать что-нибудь. На память. Только вот… — зачем-то зашарил по карманам. — Ручка глубоко, в саквояже, сейчас, я…       — Не надо ручку, — сказал Костас.       Князь поднял на него рассеянный взгляд.       — А что надо?       И как-то, видимо, сам все понял. Раскрыв книгу на титульном листе, поднес к губам. Прижал — крепко, на несколько секунд, — а когда отнял, на белой бумаге остался отпечаток коралловой помады. Четкий и яркий, как настоящая печать, Костас видел такие мельком во всяких конторах. Только там красные печати ассоциироваться с чем-то дурным, опасным, а тут — совсем другое дело. Отпечаток ощущался как доказательство, что книга точно от князя и только для Костаса.       — Спасибо, барин. Мне так и надо было, — улыбнулся.       А князь вдруг смутился. Захлопнул книгу, сунул ее Костасу в руки. Зачем-то поправил галстук, одернул манжеты, оглянулся на поезд с таким испугом, как если тот мог уехать без него.       — Мне пора. Провожать не надо. Дальше я сам. Уж в вагоне я не потеряюсь.       — Я выбрал вам хорошее место.       — Не сомневаюсь, милый. Ну…       Князь вскочил на ступеньку, обернулся — всего на мгновение, — и Костас заметил, как дрогнули его ресницы.       — Прощай, Костя.       — Прощайте, Толь.       Князь улыбнулся — той самой улыбкой, очаровательной, которой одаривал его всякий раз после удачной прогулки, а удачными у них они были почти все, — и исчез в вагоне.       Паровоз дал второй гудок. Состав дрогнул и медленно пополз вдоль перрона. Костас стоял и смотрел, как мелькали окна, как в одном из них на мгновение показалось бледное лицо, как оно дернулось, будто князь хотел что-то сказать, но передумал. Потом поезд набрал ход и умчался прочь.       И все.       Вот так просто.       Ни пламенных прощаний, ни долгого молчания, ни пустых обещаний, что они непременно встретятся вновь.       Прошло пять лет, а Костас все так же с теплотой вспоминал то странное лето. Время вытравило горечь, что иногда подкатывала к груди. Вроде как ему даже снились сны с князем и какими-то другими напомаженными и надушенными господами, так что просыпаясь, Костас испытывал стыд и хотел отмыться от никому не нужного чувства собственничества.       Костас зажил обычной жизнью.       После отъезда князя он вернулся в свою каморку при отеле, сел на кровать и долго глядел в стену. Потом пересчитал деньги из конверта — князь, как всегда, оказался щедр сверх всякой меры, — и отложил их в сторону. Была мысль выкинуть все прямо там, на перроне, но Костас вовремя одернул себя.       Потому что глупо.       Не по-людски.       Князь платил ему за службу, и службу эту он исполнял честно, поэтому Костас спрятал конверт в ящик комода и не притрагивался к нему больше.       В отеле его запомнили. Еще бы — такой человек не каждый день появляется в коридорах «России»: молчаливый, исполнительный, с руками, которые умеют все. Администратор, тот самый лощеный, с пробором, сам предложил Костасу остаться.       — Нам нужен кто-то для особых поручений. Ты город знаешь, с господами ладить умеешь. Жалованье положим хорошее. Комнату оставим ту же. Соглашайся.       Костас согласился. Он встречал гостей на вокзале, носил багаж, заказывал экипажи, договаривался с извозчиками, а в свободную минуту охотно чинил все, что ломалось в номерах, — от дверных ручек до водопроводных кранов. Костас много работал. Работа помогала не думать. Днем он бегал по Ялте, а вечером валился с ног.       Его ценили. За трудолюбие, чистоплотность и приличное поведение. Постояльцев он развлекал одним своим появлением. Костас знал расположение всех лавок, ресторанов и достопримечательностей. Знал, где достать свежие персики, где найти лекарство, в том числе от душевной хандры. С ним каникулы приобретали для господ впечатление естественного пребывания. Тем, кому хотелось умеренной экзотики, всегда рекомендовали Костаса.       Иногда он позволял себе отвлечься на легкие увлечения. Банщик Степан после князя ему не сдался — даже думать о нем было странно, как о еде, которую ел с голодухи и которая теперь казалась пресной. Случались короткие романы с гостями отеля. Дамы постарше, замужние и посвободнее нравами, сами клали на него глаз. Он провожал их до номера, задерживался на час или на ночь, а утром уходил еще до завтрака.       Часто к нему приходили молодые мужчины — те, что приезжали в Ялту за южным солнцем и свежими впечатлениями. Их явно подкупали комплименты, которые Костас научился отпускать с ленивой ловкостью: про Галатею, про Адониса, про то, как идет тому или иному юноше его шейный платок. Им нравилась его брутальность — широкие плечи, грубые ладони, темная шерсть на груди, — и жар в кровати, который Костас давал щедро, но без души. Он был хорош с ними. Умел доставить удовольствие. Но никогда это не было хоть сколько-нибудь похоже на то, что он чувствовал с князем.       Последний год Костас и вовсе провел в одиночестве. Работал, курил на заднем дворе, изредка выпивал с коридорными, но в номера к гостям больше не захаживал. Книгу, подаренную князем, он хранил в ящике комода. Иногда доставал, открывал титульный лист и смотрел на отпечаток губ. Помада давно высохла и потемнела, но Костасу все еще казалось, что он чувствует ее запах.       Первые полгода после расставания с князем он еще пытался что-то узнавать. Брал с первого этажа газеты. Искал хоть что-нибудь: упоминание скандала, ареста, суда. Что-нибудь про столичного пошляка и преступника. Но газеты писали о другом. Кризис. Нарастающие волнения. Забастовки на заводах. Слухи о том, что царь готовит какие-то реформы, но никто толком не знал какие. В воздухе пахло грозой, и даже в Ялте, далекой от столичных тревог, чувствовалось странное напряжение.       А о князе — ни слова.       Костас не знал, радоваться этому или тревожиться. Может, того и правда арестовали, но его имя не попало в печать? Может, он уехал за границу, в тот самый Баден-Баден? Может, с ним все в порядке? Может, он нашел себе кого-то еще, очередного юношу с восторженными глазами, и теперь гуляет с ним по Таврическому саду, читает ему вслух и называет своим милым?       От последней мысли Костасу становилось тошно. Он откладывал газету и выходил на улицу — курить, смотреть на море. Оно-то было все то же. Синее, спокойное, равнодушное. Оно помнило князя — помнило, как тот сидел на камнях и смотрел на воду. Помнило, как они вдвоем входили в него, расплескивая брызги.       Приезжая в Севастополь даже по собственным нуждам, Костас всегда приходил к вокзалу. Знал расписание наизусть. Становился неподалеку и курил, глядя на то, как на перрон высыпа́ли люди. Усталые, взбудораженные, озабоченные багажом. Богатые и бедные. Одинокие и с семьями. Костас всматривался в лица.       Сам не знал, на что рассчитывал.       Ему уже исполнилось тридцать. Страха перед возрастом, какой был у князя, не появилось, но и какого-то особенного ума не прибавилось. Он оставался все тем же: коренастым, угрюмым, с темными вихрами, хотя, если приглядеться, у висков появились серебряные пряди. О. И папиросы теперь курил исключительно дорогие. Вот, пожалуй, и все перемены.       Костас часто представлял, как встретит князя вновь.       Поезд останавливается у перрона, из вагона выпархивает высокая тонкая фигура в светлом костюме. Князь растерян и как там?.. благоухает цветами. Он озирается, прижимает к груди ларец черного дерева, а носильщики уже тянут к нему руки, норовят обмануть. Костас подходит, отгоняет их и говорит: «Барин, я вас провожу». И князь опускает на него взгляд. Подведенные, темные глаза смотрят с той кокетливой искрой, которую Костас помнил до сих пор. Князь ему улыбается. Он его узнает.       На этом фантазии всегда останавливались.       Книгу князя Костас перечитал уже с десяток раз. Затертая обложка, загнутые уголки, отпечаток этот… Костас знал рассказ наизусть. Он по-прежнему считал, что поэт бросил бы дикаря. Сел бы на корабль и уплыл обратно в свою цивилизацию, к своим салонам, поклонникам, старым привычкам. Но иногда, перечитывая финал, Костас думал: а что, если дикарь бы его не пустил? Встал бы на берегу, загородил дорогу и сказал бы что-нибудь на своем языке. Или просто взял бы за руку и отвел обратно в пещеру. Ведь он тоже имел право голоса? Такого. Полузвериного, но все же живого.       Костас пресекал любые намеки на жалость. Что сделано, то сделано. Они поступили разумно, решив не причинять друг другу вреда и не нарушать привычного уклада.       Все правильно.       Но отчего же так тошно?

<center>I

</center>      Когда Костас живьем увидел князя на вокзале, не сразу поверил, что это происходит взаправду. Курил на обычном своем месте, чуть поодаль, прислонившись плечом к стене. Мимо текли пассажиры, носильщики, извозчики. И внезапно среди этой толпы мелькнуло нечто знакомое. Тонкое, едва уловимое, не силуэт даже, а скорее ощущение.       Князь.       Он переменился. Стал ходить с тростью, опирался на нее при каждом шаге, едва заметно прихрамывая. Но все равно это был князь: та же прямая спина, тот же острый нос, те же подведенные глаза, видные издалека.       Князь остановился, оглядывая перрон с тем самым растерянным выражением, которое Костас столько себе представлял.       Что делать?       Подойти?       А что сказать?       Предложить помощь как услугу?       Коснуться рукой, чтобы удостовериться, что князь реален?       Пошутить?       Или вывалить все, как на духу, что книга зачитана до дыр, точнее, что она затрогана. Ведь князь прикасался к ней, целовал страницу? Что последние пять лет напоминали сон? Да, спокойный, но все равно какой-то пресный? Что никого лучше князя не было? Нет. Не так, что просто, кроме князя, никого не было…       Вдруг из толпы вынырнул юноша в соломенной шляпе. Высокий, светловолосый, с тонкой шеей. Он подбежал к князю, взял его за руку, так легко, привычно и по-свойски, и тот ласково улыбнулся.       Костас замер. Папироса дотлела до пальцев, обожгла кожу. Он не обратил внимания. Смотрел, как юноша взял князя под руку, как они вместе зашагали по перрону, как князь что-то говорит, наклоняясь к его уху.       Костас бросил окурок, притоптав его носком начищенного сапога. Развернулся на каблуках и полуденное солнце на миг ослепило его, точно в насмешку.       Пора было возвращаться к делам.