Каникулы мадам Камелии

      Май выдался на редкость ласковым, прямо-таки издевательски нежным. Солнце не пекло, а мягко касалось вихров на макушке, ветер нес с бухты запах водорослей и смолы, а над головой раскинулось бледно-голубое небо, выцветшее, будто старый ситец, до того нежное, что хотелось погладить его рукой. В такой день полагалось бы сидеть на берегу, глядеть на воду, курить и ничего не делать.       Костас шел, засунув руки в карманы парусиновых штанов, и под подошвами его стоптанных сапог хрустела мелкая белая щебенка. В правом кармане позвякивали монеты — он пересчитал их уже трижды, выходя от Панайотиса, но каждый раз итог не менялся. Девять копеек и турецкий пиастр, про который никто не мог сказать, берут ли его еще в меняльных лавках. На пароход до Ялты не хватит, как ни крути, еще и цены подскочили, как всегда перед сезоном. Оставалось только пиво. Или хлеб. Но хлеб был нужен Костасу завтра, а пиво — прямо сейчас.       Панайотис, старый приятель отца, встретил радушно — всплеснул руками, облобызал в обе щеки, усадил за стол, велел жене подавать кофе. Костас понял уже в дверях: ничего не выйдет. У греков так и бывает, чем громче радушие, тем вернее отказ. Но все равно назвался — мол, так и так, я — сын Александроса Феохариди, работал в кузне пять лет, хозяин помер, сын хозяина кузню продал и всех разогнал, работа нужна страсть как. Руки-ноги, опыт, все при нем, только дайте что-то делать и крышу над головой. Панайотис перебирал в пальцах янтарные четки, отводил взгляд и все говорил, говорил — про плохой улов, про то, что артель распалась, про старшего сына к чему-то вспомнил. Костас слушал молча, пил горький кофе, жевал смокву и думал, что упоминать отца было ошибкой. Он вообще не привык просить и не умел этого делать — слова выходили скрипучие, неловкие и вроде как недостаточно вежливые. За ним вообще закрепилось звание грубияна с малых лет, ведь он никогда не умел подобрать правильную интонацию и мину для своей физиономии. Отец тоже, кстати, не умел, у Костаса это от него, зато отец умел пить с правильными людьми, обыгрывать их в карты и в целом как-то… вертеться.       Теперь Костас шагал в сторону железнодорожного вокзала. Ноги сами несли его к пивной, которую он приметил еще утром, — грязноватое здание с просевшим крыльцом и облупившейся вывеской «Якорь», где за стойкой сидел хмурый малый в засаленном фартуке, а пиво подавали мутное, но дешевое. Костас представил себе эту кружку — тяжелую, глиняную, с горьковатой пеной, — и сглотнул. Хоть какая-то радость. Две кружки, а может и три, а дальше — будь что будет.       Свернул на привокзальную площадь, обходя телегу с арбузами, и тут заметил его.       У входа на вокзал, под высокой аркой, увитой пыльным плющом, стоял господин. Сразу видно — нездешний. Высокий, тонкий, затянутый в серый сюртук, который сидел на нем как-то чересчур ладно, будто его рисовали, а не шили. Черные волосы лежали блестящей волной, и даже издалека было заметно, что лицо у господина странное — слишком белое для мая, слишком резкое, с острым носом и темными глазами, подведенными, как у женщины. И губы тронуты чем-то розовым. Костас замер, даже про пиво на секунду забыл. Если так подумать, для столичных гостей еще рановато, обыкновенно они приезжали ближе к концу мая, но никак не в начале.       Вокруг господина суетились носильщики, они размахивали руками, показывали на багаж, на пролетки, на вокзальные двери. А тот стоял посреди этого гвалта совершенно растерянный, прижимая к груди ларец черного дерева. Было видно, что господин категорически не понимает, куда идти, кому платить и что просить. Один носильщик схватил его саквояж и потащил влево, другой, понаглее, потянул за рукав вправо. Господин вздрогнул, что-то тихо сказал, и на его накрашенном лице промелькнуло выражение, которое Костас хорошо знал. Так выглядел человек, привыкший к тому, чтобы все делалось само собой, а теперь, вдруг оставшийся один, без правильно обученных слуг, заблудился, толком не начав путешествия.       Костас господ не любил. То есть не так — он их не понимал и оттого сторонился, как сторонится пес человека с палкой, даже если тот просто опирается на трость. За двадцать пять лет он видел таких чистеньких баринов в основном издалека: на набережной Ялты, в открытых экипажах, в окнах кофеен, где они пили кофе из крошечных чашек и смеялись чему-то своему, французскому звонким стеклянным смехом. Костас не завидовал — завидовать можно тому, что понимаешь, — он просто не мог взять в толк, как можно жить, ничего не делая. Особенно теперь, пока сам маялся без работы.       Но вот что странно, к конкретно этому господину Костас испытывал совершенно осознанное чувство сострадания: сейчас они оба не на своем месте.       Вот чего Костас точно терпеть не мог — так это когда кого-то обманывали. А носильщики, почуявшие запах дорогого сукна и столичной белорукой беспомощности, уже откровенно наглели.       — А ну-ка ша, — подходя, велел Костас негромко, но так, что ближайший носильщик, юркий малый с кривыми зубами, сразу отпустил саквояж.       Голос у Костаса подходящий — низкий, с хрипотцой, как скрежет железа по камню. Всегда таким был, а в кузне закалился сам собой, потому что перекричать молот можно только грудью. Носильщики переглянулись, забурчали, но отступили. С таким лучше не связываться — плечи широкие, кулаки как кувалды, а глаза темные и злые. Все это Костас про себя знал. Проследил, чтобы носильщики отошли подальше, те по-звериному отскочили на безопасное расстояние и, видно, принялись обсуждать сорвавшееся дельце между собой, сплевывая на мостовую.       Костас удовлетворенно хмыкнул, повернулся к господину.       Тот смотрел на него сверху вниз и в подведенных глазах читалось облегчение пополам с чем-то еще. Может, с любопытством. Господин явно разглядывал его, как разглядывают неожиданно подвернувшуюся диковинку. Костас даже слегка растерялся, прежде чем сообразил: вероятно, для господина было в новинку наблюдать за такими вокзальными перебранками и кузнецов он встречал… примерно нисколько, пусть и бывших.       — Благодарю, милейший, — произнес господин.       Голос у него оказался под стать внешности: тихий, мягкий и вкрадчивый.       — Ты очень меня выручил. Эти люди… совершенно сбили меня с толку.       Костас кивнул. Он не знал, что отвечать на обращение «милейший». Его никто никогда так не называл.       Господин слегка наклонился к нему — от него пахнуло цветами, так сильно и сладко, что Костас невольно дернул плечом.       — Не подскажешь, как мне добраться до Ялты? Я полагал, что поезд идет прямо туда, но, кажется, ошибся.       Костас моргнул. Потом снова хмыкнул.       — Поезда до Ялты нет, — сказал он, стараясь говорить помедленнее, чтобы господин понял. — Дальше либо на экипаже, либо на пароходе. На экипаже — часов двенадцать, а то и все пятнадцать, если лошади плохие. На пароходе — часов шесть, если погода позволит.       — Боже мой. Опять дорога. Я думал, худшее позади. Этот поезд… он вытряс из меня душу… А теперь еще шесть часов, — господин рассеянно переступил с ноги на ногу. — А где садятся на пароход? Пристань, я полагаю, где-то поблизости? Или мне снова искать этих ужасных людей… с тележками?       Костас открыл было рот, чтобы объяснить дорогу — два поворота налево, потом спуск к Графской пристани, там спросите пароходы «Русского общества», они отходят три раза в день, только непременно спросите в кассе, не обращайте внимания на перекупщиков — и закрыл рот обратно. Покосился на господина. На его тонкие пальцы, унизанные перстнями, на белый лоб, на котором блестела испарина, на растерянный изгиб накрашенных губ. И подумал: да он же опять потеряется через пять шагов.       — Я отведу, — сказал Костас и добавил, спохватившись. — Если хотите.       Господин моргнул. Потом улыбнулся — впервые за весь разговор, — и улыбка у него оказалась странная: явно благодарная, но с каким-то сложным оттенком, которого Костас не понял.       — О. Ты невероятно любезен. И ты вновь меня спасешь.       Костас, больше не спрашивая разрешения, взял саквояж и ларец черного дерева. Господин не возражал, только проводил ларец долгим взглядом, словно в нем лежало нечто крайне ценное, и пошел чуть позади, так что Костас чувствовал затылком его присутствие.       Они двинулись через площадь. Господин шагал легко, едва слышно, Костас же ступал тяжело, вбивая каблуки в щебенку. Со стороны они, должно быть, выглядели странной парой: коренастый, пропыленный, темный от загара малый с багажом и высокий, бледный, надушенный господин в сером сюртуке, который шел, чуть наклонившись к своему провожатому, и что-то говорил ему негромко, почти интимно.       И никакого пива…       — Прости мне мое невежество, милейший. Я совершенно не знаю этих мест. Впервые здесь, представьте. Раньше все как-то… Европа, Европа. Рим, Париж, Баден-Баден. А тут вдруг захотелось чего-то близкого. Я, признаться, думал, что тут теплее, — продолжал господин, поправляя сюртук. — Май, а ветер совершенно не майский. Или майский, но… московский. Вы, впрочем, этого не замечаете, я вижу. У вас, должно быть, сильное здоровье.       Костас хотел ответить, что здоровье тут ни при чем, просто он привык работать на сквозняках, в кузне вообще вечный жар и вечный сквозняк одновременно, оттого и закалка. Но вместо этого коротко бросил:       — Привык.       — У вас тут красиво. Море особенно. Я смотрел из окна вагона и все думал: какое же оно синее. Прямо как на открытках. Даже не верится, что настоящее.       Костас промолчал. Он смотрел на море каждое утро и никогда не думал о нем как об открытке. Море — это работа. Рыба, соль, лодки, которые надо смолить. Красиво — да, но красота эта была привычной, как хлеб.       Черт, и хлеба не купил…       Они миновали привокзальную площадь и начали спускаться по узкой улочке, мощенной булыжником, в сторону моря. Здесь запахло водорослями и дымом пароходных труб. Господин слегка поморщился.       Улица вывела их прямо к Графской пристани. Белая колоннада, чайки, мачты, толпа — и среди всего этого, у самого причала, дымил трубами белый двухпалубный пароход. На борту золотом по черному — «Великий князь Константин». Костас знал это судно: старый, еще семьдесят четвертого года постройки, но надежный, ходил по линии Севастополь–Ялта исправно. Труба широкая, чуть скошенная назад, надстройка с деревянными леерными стойками, спасательные шлюпки по бортам. Сейчас у трапа толпились пассажиры попроще, а на верхней палубе за кованым ограждением виднелись плетеные кресла — первый класс.       — Успели, — Костас кивком указал на вывешенное у трапа расписание. — Через полчаса отходит. Вон касса, — он махнул рукой в сторону деревянного павильона под флагом «РОПиТ».       Господин посмотрел на пароход, на кассу, потом снова на пароход. И вдруг обернулся к Костасу:       — Послушай, милейший… — он запнулся, прикусил губу, отчего помада чуть смазалась, и продолжил уже тише, словно стесняясь. — Ты не мог бы… Я понимаю, это совершенно не входило в твои планы. Но не согласишься ли ты поехать вместе со мной? До Ялты. Я заплачу за билет. Разумеется. Просто я боюсь, что без тебя я снова попаду впросак — или меня опять утащат куда-то не туда.       Предложение было неожиданным, но, если подумать, удивительно удачным… и ведь Костас ни о чем не просил, не унижался, оно как-то удачно само, так что… что тут думать-то?       — Хорошо. Поеду, — согласился Костас, все еще не веря своей удаче и слегка опасаясь, что господин может переменить свое решение.       Уже через пять минут, расплатившись хрустящей ассигнацией, они поднимались по сходням на борт.       У трапа их встретил стюард в белом кителе с золотыми пуговицами. Увидев билеты, он сразу подтянулся, поклонился господину и проводил их на верхнюю палубу. Костас шел следом и чувствовал себя неуместно, как гвоздь в бархатной шкатулке.       Первый класс на «Великом князе Константине» был устроен с расчетом на самую взыскательную публику. Просторный салон с рядом широких окон во всю стену, пол устлан ковром с густым ворсом, в котором нога буквально утопала. Костас старался лишний раз на него не наступать своими пыльными сапогами.       Вдоль стен — диваны, обитые темно-красным плюшем, с высокими резными спинками. Столики красного дерева, на каждом — лампа под шелковым абажуром, пепельница из толстого стекла и звонок для вызова прислуги. В углу салона поблескивал клавишами лакированный рояль, над ним в золоченой раме висела картина — какой-то морской пейзаж с закатом. Не местный. Костас вспомнил причудливое название «Баден-Баден».       Воздух пах не машинным маслом и не рыбой, а лимонным воском, хорошим табаком и едва уловимыми духами — должно быть, оставшимися от прежних пассажиров. Стюард, почтительно склонившись, предложил господину выбрать место, и тот указал на два кресла у окна, выходящего на море.       Костас, пристроив саквояж и ларец, собрался было отойти — куда-нибудь в сторонку, к дверям, где стояли люди попроще, — но господин его остановил.       — Куда же ты? Садись. Вот сюда, — он указал на кресло напротив.       Костас помедлил, потом сел. Кресло приняло его мягко, обняло со всех сторон, как живое. Он никогда в жизни не сидел в таком кресле. Да что там — он никогда не бывал на верхней палубе. Собственно, он и на пароходах-то плавал всего пару раз, и то в четвертом классе, где пахло трюмной водой, машинным жаром и сгрудившимися человеческими телами.       Господин тем временем достал из портсигара папиросу, вставил в мундштук, но не закурил — покрутил в пальцах, положил на край пепельницы и подался вперед, глядя на Костаса.       — Прости меня. Я вдруг понял, я ведь даже не спросил, сильно ли нарушил твои планы. Я, признаться, подумал в первую очередь о себе… И только теперь сообразил: а вдруг у тебя были дела? Обязательства? Встречи?       Костас покачал головой. Странный все же господин. Вроде и мот — так лихо распрощался со своими рублями, просто чтобы сопровождающего рядом с собой посадить — а не противный, скорее наоборот. Во всех его жестах, фразах скользило нечто такое… немужское, что Костасу стало неловко. Как если бы он господина обманул.       — Не. Мне так-то самому надо в Ялту… Просто денег на билет не было. Так что вы меня здорово выручили.       Господин откинулся в кресле и радостно всплеснул руками.       — Какое счастье! Значит, это судьба. Я, знаешь ли, ужасно не люблю чувствовать себя обузой. А так — мы просто два попутчика.       Он помолчал, разглядывая Костаса с откровенным интересом. Потом спохватился:       — Однако мы до сих пор не представлены. Это решительно никуда не годится. Князь Анатоль Сергеевич Горчаков, — он коротко прижал к груди ладонь. — А тебя как, милейший?       Вот. Опять это «милейший», как-то от него становилось не по себе.       — Костас Феохариди.       — Какое имя… Ты грек?       — Наверное. Отец точно грек… на какую-то часть. Мать молдаванка. Во мне разного намешано.       — Но говоришь ты складно.       — Так я и вырос здесь. Если барину неудобно, то я отзываюсь и на «Костю».       — Барину неудобно… — повторил тот, как если бы Костас сказал что-то забавное. — А зачем же тебе в Ялту? Ты там живешь? Работаешь?       — Жил и работал, — уловив непонимание в глазах князя, Костас объяснил. — Говорю, кузню мою закрыли. Вот ищу прокорм. Работу… везде сыскать можно, так хочется же чтоб по способностям, а не просто мешки ворочить… Это тоже дело полезное, но когда умеешь чуть больше, оно как-то правильнее, что ли?       Внезапно он слишком много сказал.       Зачем?       Откуда князю знать, как оно — в кузне. А главное зачем?       Черт возьми, он стеснялся Панайотиса, а тут перед незнакомым — знатным! — человеком так распинается. Неловко. Но князь слушал участливо, сдвинув подкрашенные брови:       — Как это несправедливо… А я вот, знаешь, ничего не умею руками, но мне кажется, я понимаю, каково это, когда то, что тебе дорого, вдруг… недоступно.       Костас только плечами пожал. Что может быть недоступно князю? Такое и вообразить-то сложно и, наверное, не нужно. От греха подальше.       — А вам куда в Ялте? — спросил Костас, чтобы сменить тему. — Гостиница какая?       — Отель «Россия». Он, кажется, открылся совсем недавно? В марте, если не ошибаюсь. Мне его рекламировали как чудо прогресса. Знаете его?       Костас присвистнул про себя. Отель «Россия»… Он знал это место, еще бы не знать. Открытие гостиницы было огромным событием — о нем судачили на всех перекрестках. Трехэтажное здание с торговыми рядами на набережной, электрические лампы вместо керосиновых, лифт и телефонные аппараты, по которым можно было говорить с конторой, не выходя из номера — почти волшебство. Костас сам ходил смотреть на это диво, когда гостиницу только достраивали, ну так, издалека.       А еще он знал цены. Обычный Номер в «России» стоил двадцать пять рублей в сутки.       Двадцать пять рублей!       Это были деньги, на которые семья могла жить месяц, а то и два. У Костаса в кузне весь заработок выходил рублей пятнадцать — в хороший месяц. А тут — сутки. Он покосился на князя, на его перстни, на ларец черного дерева, и попытался представить, сколько же у этого человека водилось денег.       Не получилось — воображения не хватило.       Пароход тем временем дал гудок, палуба под ногами мелко задрожала — заработала машина. За окном медленно поплыла Графская пристань, белые колонны, чайки. Море было спокойное, почти зеркальное, только у борта вскипала белая пена.       Князь повернулся к окну, подпер щеку рукой и долго смотрел на удаляющийся берег. Потом вдруг заговорил, глядя на воду:       — Знаешь, я приехал сюда в поисках уединения. Но я, кажется, переоценил свои способности к самостоятельной жизни. И если бы не ты… Послушай, — сказал князь, и голос его прозвучал почти застенчиво. — У меня есть предложение. Мне нужен человек, который знает здешние места. Проводник. Помощник. Не слуга, нет, — он поднял ладонь, предупреждая возражения. — Скорее… компаньон. Я, разумеется, буду платить. Скажем… десять рублей в неделю? Питание и проживание отдельно. Это не навсегда — на месяц, может быть, на два. Признаться, я сам не знаю, на сколько я здесь. Вдруг тебе будет это не в тягость?       Костас открыл рот.       Закрыл.       Десять рублей в неделю. Это было… сорок рублей в месяц. Без учета еды и крыши надо головой. За то, чтобы ходить с князем по Ялте и показывать ему дорогу к ресторанам, пляжам и развалинам?       Это не работа — это подарок судьбы. Или насмешка. Смотря с какой стороны посмотреть.       — Вы серьезно?       — Абсолютно, — князь улыбнулся, но на этот раз без сложных оттенков, просто и открыто. — Что скажешь? По рукам, милейший Костя? — и протянул холеную длиннопалую ладонь.       Она оказалась приятно холодной и мягкой.