Каникулы мадам Камелии

      С точки зрения князя отель был, безусловно, хорош — для провинции. Именно это слово он и употребил мысленно, окидывая взглядом вестибюль с его электрическими бра в форме лилий, лепными потолками и пальмами в кадках. Все это было мило, современно и даже с некоторой претензией на столичный шик, но князь Анатоль повидал достаточно отелей в своей жизни — от «Рица» в Париже до «Гранд-отеля» в Риме, — чтобы остаться равнодушным.              Зато реакция Костаса его искренне позабавила.       Они вошли в вестибюль вместе, и князь краем глаза наблюдал, как его новый провожатый замер посреди холла, задрав голову к электрической люстре. Костас смотрел на этот свет с таким выражением, будто увидел чудо — не испуганно, нет, скорее с детским изумлением, которое он пытался скрыть и не мог. Князь сразу вспомнил своего племянника Диму, тот точно так же смотрел на все заграничные диковинки.       «А для мальчика десяти лет диковинно почти все».       Костас перевел взгляд на лифт, на его золоченую решетку, на юношу-лифтера в синем сюртучке. На лице Костаса промелькнуло что-то такое простодушное, что князь невольно улыбнулся.       — Никогда не видел электрического освещения?       — Видеть-то видел, — протянул Костас, явно смущаясь. — Только не столько сразу.       У стойки их встретил администратор — предупредительный, лощеный и с до того залаченными волосами, что они напоминали черный блестящий шлем. Разумеется, князя ожидали, администратор тут же вызвал коридорного. Номер был забронирован заранее — один из лучших, с видом на море, на втором этаже, с отдельной гостиной и спальней. Князь выслушал перечень предоставляемых удобств с вежливо-усталой полуулыбкой примерно до середины, все же перебил администратора, когда тот стал описывать предстоящую концертную программу:       — Это все совершенно чудесно. Мне нужна еще одна комната. Для моего человека. В том же крыле. Благодарю.       Администратор коротко покосился на Костаса, очевидно, быстро приметив и его парусиновые штаны, и стоптанные сапоги, — и на мгновение в его глазах мелькнуло сомнение. Но лишь на мгновение, потому что князь достал чековую книжку.       Коридорный проводил их в номер. Князь бегло осмотрел гостиную: высокие окна, выходящие на море, тяжелые портьеры бутылочно-зеленого цвета, кресла, обитые полосатым шелком, письменный стол у окна. Князь вздохнул и невольно скривился, коснувшись правого бока. Повернулся к Костасу, который занес вещи, принципиально обходя огромный ковер по краю.       — Вот что, милейший, — сказал князь. — Сегодня ты мне больше не нужен… Саквояж поставь к столу. Да-да, туда. Устраивайся в своей комнате, отдыхай. Тебя проводят. Не беспокойся, я все оплатил. Завтра с утра, полагаю, мы прогуляемся — ты мне покажешь, что тут и как. А сейчас иди… О. Совсем забыл, — он достал из внутреннего кармана бумажник, — вот. Это за первую неделю. Благодарю.       Костас взял деньги молча, но кланяться не стал, и как-то даже понравилось. Но еще больше понравилось, когда дверь закрылась.       Наконец-то.       Один.       Тишина. Густой ковер под ногами. Шторы задернуты. Пахло лимоном и свежим бельем.       Князь нетерпеливо стянул с плеч сюртук, повесил на спинку кресла. Пальцы привычно нащупали шнуровку корсета на спине, потянули — раз, другой, третий. Когда шелк наконец разошелся и стальные косточки перестали сжимать ребра, князь шумно выдохнул. Воздух хлынул в легкие, и с ним по телу разлилась усталость, что копилась весь день.       Нет. Дольше.       Три дня.       Неделю?       Он опустился в кресло перед письменным столом и потянулся к дорожному бювару.       «Ma chère Lise, mon doux soleil,       Вот я и на месте. Добрался благополучно — хотя, признаюсь, путешествие вышло несколько более драматичным, чем я рассчитывал. Но я справился и теперь сижу в номере «России». Здесь очень мило, в газетах в кои-то веки сказали правду. Сижу в мягком кресле и гляжу на море. Оно и впрямь синее, как на картинках, и совершенно спокойное. Мне это, пожалуй, на пользу.       Как ты, моя дорогая? Как твое здоровье? Непременно напиши, как себя чувствуешь. Я знаю, что ты склонна преуменьшать свои недомогания, — не делай так, прошу.       И еще. Умоляю тебя — не верь никаким слухам. Обо мне говорят много и, боюсь, будут говорить еще больше, но ты знаешь: половина — выдумки, вторая половина — выдумки преувеличенные. Не давай им тревожить тебя. И, главное, — никому не говори, где я. Никому. Как бы ни просили, как бы ни настаивали.       Поцелуй от меня в лобик Диму. Скажи, что мне жаль, что я не смог быть на его именинах. Но, право, лучше мне не присутствовать на таком светлом празднике сейчас. Скажи ему, что дядя его ужасно скучает и непременно привезет ему из Крыма какой-нибудь нелепый подарок, как всегда. Пусть выберет сам, я обещаю исполнить.       Я знаю, моя дорогая, что я ужасно виноват. Для меня это привычное занятие, я занимаюсь им исправно и долго. Однако теперь, кажется, впервые за долгое время, я виноват и испытываю чувство вины. Очень экзотическое чувство. И до чего скверное.       Не знаю, когда я вернусь. Не хочу думать об этом. Обещаю писать тебе как можно чаще, чтобы ты не волновалась.       Целую каждый твой пальчик, моя хорошая. Береги себя.       Твой навсегда,       глупый Толь».       Князь устало откинулся в кресле. Корсет висел на нем, ослабленный, как сброшенная змеиная кожа. Тело дышало, расслаблялось, но мысли не отпускали. Он рассеянно огляделся: высокая постель с балдахином, туалетный столик с зеркалом, пейзаж на стене — кипарисы, море, закат.       Дорого и безлико, как везде.       «Но здесь хотя бы пахнет морем».       И тут же, следом за этой мыслью, — другая, непрошеная, острая:       «Ему бы здесь понравилось».       Князь вздрогнул, рывком подался вперед, потянулся за портсигаром и мундштуком. Руки дрожали, пальцы не слушались. Пришлось затянуться глубоко и жадно, чтобы хоть немного успокоиться.       Сашенька.       Милый, славный Сашенька.       Князь закрыл глаза и увидел его так ясно, будто он стоял сейчас в этой самой комнате, прислонившись плечом к дверному косяку, как любил делать, — и наблюдал.       Сашенька появился один из тех бестолковых осенних вечеров, когда князь, повинуясь очередному смутному порыву, отправился на творческий вечер — не столько ради стихов, сколько от скуки. Читали что-то невыносимо туманное. Князь полулежал на софе и, честно говоря, собирался уходить, утомленный чрезмерной сложностью образов, аллюзий… он вообще в последнее время ходил на подобные мероприятия исключительно для того, чтобы посмотреть на молодых.       «И себя показать, разумеется, но… это уже не то».       Сашеньку привел кто-то из молодых литераторов, кажется, тот нервный брюнет из «Скорпиона». Мальчику едва минуло восемнадцать: бледный, тонкокостный, с огромными серыми глазами, в которых восторг мешался с ужасом перед столичным блеском. Он был беден, плохо одет, но в нем чувствовалась порода — дальнее обедневшее дворянство, какие-то курские или тамбовские корни. И главное: он смотрел на князя с таким неприкрытым восхищением, что тот, изрядно искушенный в лести, вдруг ощутил нечто похожее на укол живого чувства.       Сашенька служил у какого-то мелкого издателя, знал стенографию, делопроизводство, французский, немецкий, греческий и немного итальянский, а еще — писал стихи, ужасно плохие, и читал их вслух так же дурно, но так трогательно, что князь не смог с собой совладать.       Через неделю Сашенька уже работал у него секретарем. Через две — делил постель.       Князь не любил заниматься делами. Счета, переписка с управляющими имений, прошения, издательские договоры — все это вызывало у него скуку, граничившую с физическим недомоганием. Сашенька же, тихий и исполнительный, обладал даром распутывать любые деловые узлы, даже самый что ни на есть гордиев. Он вел корреспонденцию, отвечал кредиторам, договаривался с типографией, где печатались рассказы Мадам Камелии, и даже, краснея до корней волос, правил рукописи, которые князь имел обыкновение писать в один присест, не заботясь о повторах и опечатках.       Князь был доволен. Ему казалось, что он нашел идеальное решение: преданный помощник днем, пылкий любовник ночью, и при этом — никаких требований, сцен, ультиматумов. Сашенька был удобен и в то же время держал в тонусе, как хорошо подогнанный корсет.       Князь вспоминал, как мешал Сашеньке работать. В какой-то момент это стало его любимым развлечением.       Вот Сашенька сидит за столом в кабинете, склонившись над какой-нибудь унылой ведомостью, лоб нахмурен, губы чуть шевелятся — проговаривает цифры про себя, — а князь подходит сзади, неслышно, и кладет руки ему на плечи.       — Ваше сиятельство, — говорит Сашенька, не оборачиваясь, — я занят.       — Я вижу, — отвечает князь и наклоняется, касаясь губами его виска. — Это счета? Какая прелесть. Обожаю, когда вы занимаетесь счетами. У вас делается такое суровое лицо.       — Я не могу работать, когда вы…       — Вот и славно. Значит, вы уже освободились?       — Анатоль Сергеевич, вы невозможны.       — Совершенно невозможен. И что вы мне сделаете?       И Сашенька не делал ничего. Только вздыхал, откладывал бумаги и подставлял губы. Кротко, безропотно, с какой-то трогательной готовностью, от которой князя слегка потряхивало внутри.       Все складывалось замечательно.       «Можно же было, право, все так и оставить? Он мне помогал, я его баловал и немного портил, самую малость».       А потом Сашенька влюбился.       Нет, не так.       Сашенька полюбил. По-настоящему, с той отчаянной, слепой серьезностью, на какую способны только очень молодые люди. И сразу сделалось… неудобно. Как-то неуютно и даже совестно, что ли? Стало больше стихов, неудобной заботы, зашли разговоры о возрасте и здоровье.       «Такая пошлость. Конечно-конечно, он желал мне добра, но мне это добро было так… некстати».       От Сашеньки хотелось все чаще уйти, и князь подумывал о новом месте для него. Хорошем. Прибыльном.       Но появился гусар…       Кажется, фамилия была… нет, теперь не вспомнить. Все эти блестящие юноши из полков сливались в памяти князя в один золотисто-мундирный вихрь. Он никогда не отказывал себе в маленьких прихотях, в том числе и тогда, когда Сашенька фактически жил у него на квартире.       «Мы с ним это обсуждали. Я никогда не требовал верности и от себя ее просил не ждать. Кого я обманываю? Я просто забыл об осторожности».       В тот вечер Сашенька вернулся из типографии раньше обычного. Что-то перепутали с тиражом нового рассказа, и он решил занести гранки лично, в спальню. Дверь была не заперта — князь никогда не запирал дверей, ибо не видел в том нужды, а Сашенька привык, что тот мог спать хоть до темноты. Он вошел. Увидел. Не сказал ни слова — просто исчез. Анатоль, занятый гусаром, не сразу услышал шаги в коридоре.       Стало так досадно. Он, кажется, разозлился. Конечно, на Сашеньку. Впервые за много лет ему всерьез хотелось кого-то отчитать. Ведь нельзя же быть таким прилипчивым? Таким усердным? Таким угодливым? Таким. Таким. Таким…       Сашенькой.       Князь узнал о его смерти случайно. Собственно, как и обо всем важном в своей жизни — случайно, из чужих рук, от людей, которые не имели к нему никакого отношения.       Это было дня через два после того, как Сашенька исчез. Князь тогда уже успокоился, убедил себя, что мальчик просто ушел в обиде и скоро вернется — куда ему деваться, в самом деле? Без рекомендаций, без связей, с его-то чувствительностью? Перебесится, остынет, придет. Они поговорят. Князь даже подберет слова — те самые, правильные, которые объяснят Сашеньке, что увлечение их было временным, что надо бы двигаться дальше и т.д. и т.п.       Он повторял это про себя, как заклинание, пока одевался к обеду, пока ехал в ресторан, пока рассеянно кивал знакомым. А потом к его столику подошел Модест Аполлонович, старый сплетник, форменная тетка, мягче не скажешь.       — Ах, вы уже слышали? Ваш секретарь… Александр… примите мои соболезнования, — и уловив непонимание князя, весь аж засветился. — Как? Вы не знали? Сегодня утром. У себя на квартире. Ужасная история… Говорят, оставил записку.       Князь помнил, как в ту минуту в ресторане внезапно сделалось очень тихо. То есть на самом деле никто не замолчал — музыканты продолжали играть, гости смеялись, — но для князя все звуки разом сделались плоскими, будто он слушал их через туго набитую подушку.       Он старался не меняться в лице. Спросил, тщательно выговаривая каждую букву:       — Записку?       — Да, — Модест Аполлонович понизил голос и подался вперед, явно наслаждаясь эффектом. — Полиция уже была. Записку изъяли. Содержания, разумеется, никто не знает, но говорят… Впрочем, не смею повторять слухи.       — Благодарю, — ответил князь с той интонацией, с которой посылают к черту.       Он допил вино. Вышел на улицу, сел в пролетку и только там, очутившись с собой один на один, почувствовал, как внутри него что-то со звоном оборвалось.       Умер.       Убил себя.       Слухи.       Полиция.       Записка.       Господи, что он там написал?       Сашенька знал все. Он вел переписку с издателем, он правил рукописи, он переписывал набело те самые рассказы, от которых у приличной публики случился бы апоплексический удар. Рассказы, подписанные именем Мадам Камелии. Рассказы, которые были слишком откровенны, слишком автобиографичны, слишком… подсудны. Если Сашенька упомянул в записке хоть слово о том, кто скрывался под псевдонимом, если полиция сопоставила факты, если журналисты… все смешалось в кашу. Князь злился, боялся, а затем вспоминал нахмуренные брови, взгляд серых глаз, дурные стихи и в ужасе замирал от мысли, что по его вине милый, славный Сашенька не напишет больше ни единой строчки. Никому и никогда.       Князь все же решил пойти на похороны. Честное слово, решил.       Утром оделся с особой тщательностью — черный сюртук, черный галстук, ни капли косметики, только бледность, что делала его лицо почти прозрачным. Цветы. Букет горных камелий. Сложно достать, но он хотел именно их. Уже нанял извозчика. Уже взялся за ручку двери. И замер, вообразив, что там журналисты, приятели из салонов, родственники Сашеньки — та самая обедневшая родня, — косые взгляды, перешептывания.       Девятнадцатилетний мальчик в гробу. И он, князь, тридцати девяти лет рядом. Живее всех живых. От одной мысли стало мерзко до тошноты.       С того дня он пробыл в Москве еще полторы недели — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы уладить самые неотложные дела, уничтожить все бумаги, что могли бы его скомпрометировать. Князь не читал газет. Не отвечал на письма. Не выходил в свет. Даже сестру с племянником не навещал. Каждое утро он ждал полицию, но. никто не приходил. Записка, по слухам, осела в архиве. Содержания ее никто не знал, а князь все равно не мог избавиться от ощущения, что над ним висит дамоклов меч. Рано или поздно кто-нибудь прочтет. Сопоставит. Поймет.       Расправившись с делами, князь сбежал.       «Как настоящий преступник, кошмар».       Впервые за долгие годы его похождения обернулись чем-то страшным, не скандалом в привычном понимании, что можно весело обсудить за бокалом другим, а настоящим потрясением.       Князь растер лицо ладонями. Неуютно поежился в кресле, покосился в окно.       «Ему бы здесь понравилось».       Сашенька.       Милый, славный Сашенька.       Он, наверное, никогда не видел моря. Он вообще мало что видел, кроме бумаг, типографской краски и князя, который сидел напротив и смотрел на него с ленивой, сытой лаской.       «Я не виноват. Не я первый это начал. Не я это придумал. Хорошенькие мальчики всегда страдают из-за немолодых педерастов. Это своего рода круговорот. Защита. Зависть. Я же, в конце концов, ничего с собой не сделал. А мог. Столько раз мог… нет. Я виноват. Как ни крути, ему было девятнадцать. А мне тридцать девять. Потому что когда мне было столько же…»       Нет.       Вот думать про себя в молодости князь точно не намерен.       Спать.       Полбокала коньяка. Нет, бокал.       И спать…