Каникулы мадам Камелии

      Костас проснулся рано — раньше, чем в последние недели без работы. Солнце еще только кралось по подоконнику, а он уже лежал с открытыми глазами и смотрел в незнакомый потолок. Комната, которую ему выделили, была аккуратной и чистой: узкая кровать, комод, умывальник с фарфоровым кувшином, окно во двор. Для Костаса, ночевавшего по сараям, это роскошь.       Он сел, потер лицо, потом вспомнил вчерашний день — носильщиков, пароход, электрическую люстру, ассигнацию, которую князь сунул ему с такой небрежностью, будто то была не недельная плата, а ломаный медяк, — и мотнул головой, прогоняя остатки сна. Пора приниматься за дело.       В конце концов, он теперь человек при должности.       Ощущалась, правда, должность эта как-то странно, но не противно, нет. Просто чуднó. Костас вообще не привык, чтобы ему платили за что-то, кроме работы руками. А тут — проводить, показать, объяснить. Это и не работа даже, а так, прогулка. Но деньги князь дал настоящие, и спал Костас в настоящей кровати, и завтрак, сказал вчера коридорный, подают в ресторане для постояльцев вполне всамделишний. Костас помнил — смутно, по рассказам и случайным наблюдениям за господами-отдыхающими, — что личные слуги носили хозяевам завтрак в номер.       Костас не хотел выслуживаться. Но при том хотел делать свою работу хорошо. А работа у него теперь была — при князе. И князь этот, при всех его странностях, заплатил вперед, поселил в отеле и вообще вел себя так, будто Костас не просто нанятый работник, а кто-то, с кем можно разговаривать.       Как он там его назвал?       Милейший Костя?       Чуднó.       Он тщательно умылся над фарфоровой раковиной. Тер лицо, уши, и особенно старательно намыл шею — тер ее, пока кожа не покраснела точь-в-точь как в детстве. Оделся, проверил сапоги. Начистил их как следует. Новее они от этого не стали, но бежать вперед службы за новой обувкой — вроде как дурно.       Костас спустился в ресторан, где официант в белом фартуке выслушал его просьбу с некоторым удивлением, но возражать не стал. Через четверть часа Костас уже поднимался по лестнице на второй этаж с подносом из темного дерева, накрытым белой льняной салфеткой с вышитым по краю якорем — эмблемой отеля. Костас заглянул под салфетку еще внизу: там, в маленьком серебряном кофейнике — черный кофе, густой и горький, такой, какой, по мнению Костаса, и следовало пить с утра. Рядом — крошечный молочник со сливками и сахарница с колотым сахаром, белым, как морская соль. На фарфоровой тарелке с зеленой каймой лежали два яйца, и Костас, который привык есть яйца чуть ли не по праздникам, удивился, что их подают в скорлупе — он думал, господа едят яйца как-то иначе, может, очищенными или там… взбитыми. Тут же — плетеная корзинка со свежими булками, еще теплыми, прикрытыми отдельной салфеткой, чтобы не остыли. Масло в розетке, янтарный мед в другой, и несколько ломтиков розовой ветчины, уложенные веером. И вазочка с абрикосовым вареньем. Не ясно, наестся ли этим князь, хотя у него вон талия какая, может, ему и есть ничего не надо. Так, поклевать — и хватит, да?       На втором этаже помедлил перед дверью княжеского номера. Постучал — тихо, потом громче. Никто не ответил. Костас чувствовал себя глупо. Не нести же все обратно? А вдруг князь просто не услышал и останется голодным?       — Что ж все у них, не как у людей, — тихо проворчал Костас и, стараясь не греметь подносом, дернул за ручку. Как назло не заперто. Теперь точно нужно идти.       И снова ковер. Костас задержался на краю, оглядел подошвы — не дай Бог наследить, — и только потом шагнул в комнату. Поставил поднос на письменный стол, где теперь лежали бумаги и стоял тот самый черный ларец, поправил салфетку, чтобы лежала ровнее. И только тогда позволил себе оглядеться.       В комнате было тихо — только море за окном вздыхало протяжно и мерно, как спящий великан. Портреты на стене висели плотно, ковер глотал звуки, мебель темного дерева поблескивала в полоске утреннего света, просачивающегося через зеленую ткань. Костас прислушался: из спальни, дверь в которую была чуть приоткрыта, не доносилось ни звука. Он шагнул ближе и сунул голову.       Там посередине стояла кровать, огромная, с балдахином, или как оно там называлось… простыни сбиты, подушки раскиданы. Князь спал на животе, изогнувшись. Одна рука подсунута под щеку, другая безвольно свесилась с кровати, длинные пальцы почти касались ковра. Ночная сорочка из тончайшего, почти прозрачного батиста задралась на спине, открывая взгляду то, что Костас сперва принял за обман зрения.       Талия. Узкая, как у осы. Казалось, ее можно обхватить ладонями, и те точно сомкнутся. Позвоночник проступал цепочкой бугорков под бледной кожей. Можно пересчитать. У кого Костас такое видел? У девиц, и то мельком. Не местных. Таких же заезжих, мелькающих украдкой в садах и парках в легких платьицах. С другой стороны, у женщин имелись бедра и грудь. Все выглядело полнокровнее и оттого живее, а князь ощущался как-то… жертвенно, что ли? Но еще поразительнее было другое: полное, отсутствие волос на теле. Ни единого завитка. Кожа сияла в утреннем полумраке гладкая, словно мрамор, который никогда не знал ни солнца, ни ветра.       Костас сглотнул. Он видел много тел за свою жизнь — в общественных банях, в портовых ночлежках, в блудилищах, в конце концов. Но это… Это было что-то иное. Не мужчина, не женщина, а создание какой-то третьей, неизвестной породы.       Костас засмотрелся. Не пошло, а с любопытством, как любой бы на его месте засмотрелся на диковинку. Он стоял так, наверное, с минуту — пока князь не пошевелился во сне, и Костас, опомнившись, отступил на шаг.       Поздно.       Князь распахнул глаза, дернулся весь, вжимаясь в подушки.       — А! — тихо вскрикнул, прижимая руку к груди.       Ночная рубашка сбилась, открывая ключицу.       Не вовремя.       — П-простите. Эт-то я, — выпалил Костас, запоздало соображая, как глупо звучало все то, что он сейчас ляпнул.       Князь заморгал. Выдохнул с шумом, все еще держась за сердце.       — Ах, Костя, — потер лицо ладонями, без косметики оно казалось совсем бледным, даже зеленоватым — или это от штор? — усталым, с темными кругами под глазами. — Ты меня напугал. Я спросонья решил… Впрочем, — он не договорил, мотнул головой. — неважно.       Князь сел на кровати, натягивая одеяло на колени, и огляделся, будто пытался вспомнить, где находится.       — А зачем ты… Что-то случилось?       — Завтрак принес. Утро. Я подумал…       — Утро? — переспросил князь. — Боже мой… а который час?       — Девять. Или около того.       — Девять? — князь повторил и опустился глубже в подушки, прикрыл глаза рукой и тихо, почти жалобно, проговорил. — Костя, милый… Я не встаю раньше двух. Иногда — в час. Если очень нужно. Но в девять… В девять я еще сплю.       Сделалось неловко. Первый день на новой службе, и надо же было так опростоволоситься.       Вот тебе и работа при господине.       Вот тебе и «соответствовать».       Костас не знал, куда деваться, и чувствовал себя полным дураком.       — Простите, — выдал смущенно. — Не знал. Надо было вчера спросить. Я… э-э… учту.       И что дальше?       Ждать, когда отчитают? Когда разрешат уйти? Уволят? За такие вещи, наверное, выгоняют с должности слуги, провожатого или кто он там?..       Князь внезапно улыбнулся. Еще сонно, но с узнаваемой вчерашней лаской.       — Ах, брось! Ты не виноват. Это я должен был предупредить. Я в последнее время сделался ужасно рассеянным. Впрочем, я всегда такой был, но сейчас особенно… Все забываю, путаю, не договариваю… Не бери в голову. Ну, раз уж ты здесь, и завтрак уже принесен… Где он, кстати?       — На столе. Там, — Костас махнул в сторону первой комнаты.       — А принеси сюда. Пожалуйста. Я, так и быть, позавтракаю по-человечески. В такую рань…       Князь зевнул, прикрывая рот ладонью, и Костас заметил, какие у него пальцы: без единой мозоли, без единого шрама. Совершенно не такие, как у самого Костаса, с обожженными подушечками и въевшейся под ногти металлической пылью.       Он принес поднос, поставил на прикроватный столик, еще раз поправил салфетку. Князь тем временем подоткнул одеяло вокруг ног — как-то странно, стыдливо, что ли? Точно колени прятал, — и поправил ночную рубашку на плечах. Костас не сразу понял, что его смутило в том движении. А когда понял, то поспешно отвел глаза. Князь двигался так, как это делали женщины — привычным, быстрым жестом одергивая подол платья и прикрывая ноги. Неуместно для мужчины. Теперь Костас почувствовал себя так, будто случайно заглянул в чужое окно. Он старательно уставился в пол и делал вид, что изучает узор очередного ковра.       — Благодарю. О. И шторы, пожалуйста, раздвинь, — добавил князь, беря с подноса кофейник и наливая себе кофе. — Хочется посмотреть на море. В такое время оно, должно быть, особенно синее.       Солнечный свет хлынул в комнату — яркий, наглый, — князь зажмурился.       — Боже, — пробормотал он шепотом.       Но море и впрямь было синим — глубоким, спокойным, с легкой рябью, что блестела под солнцем, как рыбья чешуя. Князь молча полюбовался на него с полминуты, и лицо его смягчилось.       — Впрочем, ради такого зрелища можно и потерпеть, — сказал он, переставляя посуду на подносе. — Надо же. Все очень… славно. Ты хорошо распорядился, милейший.       Костас переступил с ноги на ногу:       — Что-нибудь еще… ваше сиятельство?       Князь, без особого аппетита пробуя варенье, пожал плечами:       — Пожалуй, нет… Не зови только меня так. Это очень торжественно, а я… Да! Чуть не забыл. Там на столе письмо. Возьми его и вели отправить. У них тут все устроено… Чем скорее оно уйдет, тем лучше — это для сестры, она волнуется.       Костас кивнул и вышел в гостиную. На письменном столе рядом с серебряной чернильницей и погасшей лампой лежал конверт — запечатанный, с гербом (лев, держащий цветок, — Костас разглядел, повертев конверт в руках). Почерк красивый, но для Костаса совершенно не читаемый.       — Будет сделано! — крикнул князю, не решаясь зайти обратно в спальню       — Бла-го-да-рю-у! О! Костя, как снесешь, зайдешь ко мне? Я хочу посмотреть здесь, что и как… А ты мне покажешь? Договорились, Костя?       — Договорились…       Костас снес письмо вниз, отдал коридорному, проследил, чтобы конверт положили на почтовый поднос, а не засунули куда-нибудь за стойку. Потом вышел на улицу, вдохнул утренний воздух — уже теплый, но еще не душный, — и на минуту остановился, закурил, сунув руки в карманы. Из головы все не шло, как князь сказал «милый». Не «милейший», как вчера, а «милый». Случайно, спросонья. Костас покатал это слово туда-сюда на языке и решил, что князь, видно, вообще такой — ласковый со всеми. Просто манера. Вроде как другие цедят сквозь зубы, а этот воркует. Бывает же такое. Может, все столичные такие же? Но все равно было приятно. Даже слишком.       Когда он вернулся в номер, князь уже оделся. Кофейник стоял наполовину пуст, яйца съедены, булка надломлена. Сам князь сидел у окна, закинув ногу на ногу, и держался куда бодрее, чем полчаса назад. На нем красовался светло-песочный костюм с ярко-алым галстуком-бантом.       — А, Костя! — князь повернулся к нему. — Я тут подумал… Знаешь, встать рано — это даже занятно. Как будто украл у судьбы лишний час. Что люди вообще делают в такую рань?       — Работают, — сказал Костас.       Князь моргнул, потом рассмеялся.       — Да, это я мог бы и сам догадаться. Но здесь, в Ялте? Нельзя же все время работать. Должно быть что-то еще… Что-то утреннее. Необычное. Куда можно съездить? Ты меня отвезешь?       Костас подумал, перебирая варианты мест, так чтобы и красиво, и недалеко, но и не слишком близко, и не утомить князя, и не запачкать…       — Можно в Массандру. Нижнюю. Там винные подвалы, парк. Красиво. А после — водопад Учан-Су. Это в горы. Часа полтора езды. Тоже красиво.       — Водопад! — князь просиял. — Решено. Едем. Только дай мне десять минут. Или пятнадцать. Я должен привести себя в порядок.       Эти пятнадцать минут Костас простоял в коридоре, прислонившись плечом к стене и разглядывая лепнину на потолке. Когда дверь отворилась, князь уже был другой человек. То есть тот же самый, но завершенный: румяна легли на скулы легкой тенью, губы тронуты помадой, глаза подведены ровно, без единой лишней черточки. Под левой скулой — нарисованная родинка.       Экипаж наняли тут же, в отеле. Костас выбрал коляску попросторнее, с хорошим кучером — пожилым татарином в выгоревшем на солнце картузе. Сторговался быстро, князь не вмешивался, только стоял чуть поодаль и щурился на солнце. Когда Костас открыл перед ним дверцу, легко взошел, оправил полы костюма и сел, скрестив лодыжки. Костас устроился напротив.       Ялта поплыла мимо: белые дома, кипарисы, вывески, мальчишки с корзинами, телеги, запряженные осликами. Князь смотрел по сторонам с живым интересом, но Костас то и дело ловил его взгляд на себе.       — Костя, — позвал он вдруг.       — Да?.. — и запнулся, поняв, что «ваше сиятельство» ему говорить запретили, а как надо — не объяснили.       — А ты знаешь, кто я такой? Я имею в виду… ты же догадался? Пока меня рассматривал, — уточнил князь, понизив голос.       Улыбнулся — не насмешливо, а скорее с любопытством.       — Знаю, — сказал Костас. — Вы барин. Голубых кровей.       Князь моргнул, приоткрыв рот. И вдруг расхохотался — в голос, запрокидывая голову, и смех у него оказался совсем мальчишеский.       — Боже! — вздохнул он, отсмеявшись и вытирая уголок глаза костяшкой пальца — осторожно, чтобы не смазать краску. — Какая прелесть. Ты угадал. Это… очень точное мое описание. И что же? Тебе от этого… не противно? Я спрашиваю сейчас, чтобы не ставить тебя в неловкое положение после…       Костас помолчал, глядя на кипарисы, проплывающие рядом с экипажем. Вопрос князя повис в воздухе — не тяжелый, но требующий ответа. Такие вопросы вообще-то не задают незнакомому человеку, которого наняли только вчера.       Зачем ему это знать, к чему?       Странный князь, чудной и даже причудливый.       — У нас тут банщик есть, — сказал Костас негромко. — Степаном звать. Он всем предлагает, ну… кроме веника и пара. Некоторые соглашаются. Так что мы такое видели.       Князь прыснул коротким смехом, прикрыв рот кончиками пальцев — жест, что должен был обозначать смущение, но Костас уже начинал понимать: князь привык к подобным разговорам. Возможно, для него это было чем-то вроде проверки — или игры.       — Ах, ну раз «видели», тогда хорошо. Я тебя не обидел? Ты тоже можешь что-то спросить, если хочешь.       — Вы со всеми слугами такой… обходительный?       Князь опустил руку. Улыбка его сделалась чуть менее яркой.       — Нет. Не со всеми. Но ты, Костя, и не слуга. Ты оказываешь мне услугу. А это большая разница. Я не хочу тебя принуждать.       — Вы мне платите, — напомнил Костас. — И щедро.       — И что? — князь дернул плечом. — Деньги — это не повод вести себя… по-скотски и доставлять всем неудобства. Уж я-то знаю.       Он вдруг принялся поправлять галстук, пальцы его нервно подрагивали, так что Костас смекнул: они вышли на какую-то опасную тему в разговоре. Следовало бы помолчать и не лезть, но слова сами просились наружу.       — Вы поэтому уехали? Из-за этого?       Князь повернул голову и посмотрел на Костаса долгим, испытующим взглядом. Потом отвернулся и как-то странно повел головой, будто разминал затекшую шею. Очень по-птичьи.       — В том числе. Но больше из-за себя. — Он снова улыбнулся, но теперь улыбка вышла совсем уж кривой. — Надоел я себе, Костя. Страшно надоел. Вот и маюсь.       Экипаж качнуло на повороте. Замелькали белые стены — граница парка, темные верхушки деревьев, показалась каменная арка въезда.