Каникулы мадам Камелии

      После парка они поехали к водопаду. Дорога поднималась в гору, экипаж качало на ухабах, и князь то и дело хватался за бортик, но не жаловался. Ему нравилось. И кипарисы, и каменистые склоны, и запах нагретой хвои, и даже пыль, которая тонким слоем оседала на его костюме.       «Здорово я, конечно, придумал… в светлом».       Он чувствовал себя почти счастливым — или, во всяком случае, достаточно отвлеченным и развлеченным, настолько, чтобы послушно вылезти за Костасом из экипажа и пойти по узкой, толком не расхоженной тропе.       Учан-Су показался им не сразу. Сначала раздался шум — ровный, низкий гул, который князь поначалу принял за ветер с моря. Потом, когда они вышли из экипажа и зашагали по тропе, шум сделался громче, отчетливее. Наконец, деревья расступились, открывая высокие скалы, вода падала с них, белая на фоне темного камня, и разбивалась внизу в облако водяной пыли. В воздухе стояла радуга — маленькая, бледная, но совершенно настоящая.       — Боже мой, — прошептал князь и замер, задрав голову.       Он стоял так, наверное, минуту — просто смотрел, как вода летела вниз, и чувствовал, как крошечные ледяные капли оседают на лице.       — Пойдемте ближе, — сказал он Костасу и шагнул вперед, не дожидаясь ответа.       Тропа у водопада была скользкой — мокрый камень, мох, мелкие лужицы. Князь шагал аккуратно, стараясь не запачкать ботинки, но на третьем шаге подошва скользнула, он бы непременно упал, если бы Костас не поймал его за локоть.       — Осторожно, — бросил тот небрежно, его рука сомкнулась на предплечье князя крепко, даже чуть больно.       Князь опустил взгляд. Рукав холщовой рубахи задрался, обнажая сильную, смуглую, покрытую темными курчавыми волосами руку. Мышцы под кожей слежка напряглись, красиво. А ведь Костас удерживал вес князя без малейшего усилия.       Водопад шумел где-то на заднем плане, радуга висела в воздухе, но князь не видел ничего, кроме этой руки — грубой, совершенно не похожей на все, к чему он привык. Отчего-то она впечатлила его больше водопада. Может быть, потому, что водопад был просто красив, а рука была живая. Теплая. Настоящая.       — Ваше… — начал Костас и осекся. — Вы как? Не ушиблись?       — Нет-нет, — князь выпрямился, поправил галстук и заставил себя отвернуться. — Благодарю. Ты меня выручил. Снова. Это становится привычкой.       — Это услуга, — усмехнулся Костас.       Они пошли дальше — теперь совсем медленно, — и князь, чтобы отвлечься от несвоевременного чувства, что никак не желало уходить, принялся делать то, что умел, пожалуй, лучше, чем тратить деньги — болтать.       — Я понял, что совсем тебя не знаю. Это неприлично. Расскажи мне о себе, Костя. Где твоя семья? Где дом?       — Семьи нет, — ответил Костас ровно. — Дома тоже.       — Как это — нет? Совсем?       — Совсем. Мать умерла, когда я родился. Отец — сильно позже, к сожалению…       — А братья-сестры?       — Никого нет. Обошлось.       Князь запнулся, но кое-как вернул равновесие:       — З-зачем ты так?       Костас пожал плечами — тем самым движением, которое князь уже начинал за ним подмечать. Походило оно на вполне понятное «отстань», но, видимо, желая угодить новому нанимателю, Костас продолжил вслух:       — А зачем они мне? Нет, я бы не удивился, если б отец еще кого настрогал. Он мог. Но мне еще один рот не нужен. Своим-то не каждый день наедаюсь…       — Прости, я об этом как-то не подумал… А у меня сестра младшая. Лизонька. Ей бы здесь понравилось. Она у меня такая умница… — князь вновь шагнул на скользкий камень.       Нога поехала, он вскинул руку и сам ухватился за плечо Костаса — на этот раз без всякого стеснения, просто чтобы не упасть.       — В-в отличие от меня.       — Вы тоже неглупый, — заметил Костас.       — О, ты мне льстишь.       — Не делать так?       — Нет, почему ж… Не слишком часто. Я просто… человек настроения. А Лиза — человек принципов. Это большая разница, — князь помолчал, все еще держась за плечо Костаса, и добавил. — И еще племянник. Дима. Ему десять. Славный мальчик. Я его ужасно люблю.       Они остановились у самого подножия водопада. Вода грохотала так, что приходилось повышать голос. Брызги долетали теперь не только до лица, князь ощущал, что намочил туфли, и что помада на губах слегка растеклась по контуру.       — Нравится? — спросил Костас.       Не как это спросил бы слуга, желавший услужить, а совершенно буднично, и оттого приятно.       — О. Невероятно. Как он называется? Учан… Су? Я напишу Лизе.       Князь слегка наклонился, и Костас ухватил его за пиджак.       Смешно.       Мило?       «О, нет-нет, это неуместно».       — Скучаете по ним?       Князь ответил не сразу. Он смотрел на воду, та все падала и падала, бесконечно, без начала и конца. В памяти легко всплыл образ Лизы в домашнем платье на их даче под Тверью. Она сидела в кресле, вышивала мужу табакерку бисером. Вокруг суетился Дима с игрушечной лошадкой…       — О, — выдохнул князь. — Безмерно.       — Чего ж тогда уехали?       — Им без меня лучше, — продолжил, сам не зная зачем. — Я приношу им неприятности. Лизе — особенно. Она вечно за меня краснеет. Вечно оправдывается перед знакомыми. Вечно делает вид, что все в порядке, хотя все знают, что это не так. А Дима… — он вздохнул. — Дима пока маленький. Он меня любит. Но когда вырастет — тоже поймет. И ему будет стыдно. Как всем. А еще я приношу им деньги. Это меня немного оправдывает и спасает…       — Отойдите от края малеха, а? — Костас притянул князя к себе, зачем-то отряхнул после себя его пиджак. — А чего ж вы-то деньги носите? Муж у сестры вашей, что ли, дурной?       — Не-ет, что ты, Петр Федорович — замечательный человек, он… Он добрый, заботливый, честный. Лизу очень любит…       Костас сощурил глаза:       — Стало быть, лодырь?       — Как раз наоборот, — возразил князь, внезапно поймав себя на мысли, что сквозь смех оправдывается за зятя. — Он работает. В конторе, я… право, никак не запомню его должность.       — Как-то у вас все… не по-людски. Работает он, а деньги тире вы.       — Так часто бывает. Ты и сам это знаешь… — князь понизил голос. — Думаешь, я — как Степан?       — Нет, — резко отчеканил Костас и, опомнившись, отпустил князя, но тут же дернул на себя. — Не про то я. Я это не чтобы обидеть… глупость ляпнул, а вы цепляетесь… От края, говорю, отойдите, ну…       — Да ладно-ладно. Я шучу. Мне это вовсе не зазорно. Сравнение с банщиком — это, по-моему, безобидно. Смешно. Со мной можешь так шутить, мне это нравится.       Костас как будто бы не поверил.       — Странный вы… черт, и не понятно, как вы называетесь…       — А вот как ты меня на пароходе назвал, так и можно.       — Странный вы барин.       — Ты все еще можешь отказаться у меня служить. Денег обратно я не попрошу.       — Вы прям словно хотите от меня избавиться.       — Неволить никого не хочу. И никогда не хотел.       Князь торопливо провел ладонью по щеке. Краска потекла, причем бездарно. Еще немного, и легче будет умыться, чем поправить хоть что-то платком. С другой стороны, здесь, у водопада, не перед кем красоваться. Разве что Костас — а тот, кажется, вообще не замечает подобных вещей.       «Старый развратник. Мало тебе чужой сгубленной молодости? Уй-мис-сь».       И все же для собственного успокоения, спросил:       — Костя, а… годков тебе сколько?       — Двадцать пять.       «Слава богу».       — А выглядишь старше… Пойдем обратно, — попросил князь тихо. — Я весь промок.       День чудился князю бесконечно долгим. Когда они спустились от водопада обратно к экипажу, князь шел за Костасом усталый и слегка ошалевший от свежего воздуха — с ним такое бывало, когда он выбирался на дачу к Лизе: организм, привыкший к спертой атмосфере салонов и спален, на природе словно пьянел. Солнце, как назло, стояло еще высоко, заливая горы светом, не обещая скорого вечера.       Князь с трудом забрался в экипаж, Костас устроился напротив до удивления бодрый, даже, казалось, не запыхавшийся.       — Вас бы покормить.       — Меня?       — Ну да. Вы с утра ничего толком не съели. Хлеба поклевали и кофе выпили. А сейчас уже… — Костас задрал голову. — Два-три пополудни. Может, и четыре.       — Ты по солнцу определяешь? Как чудесно. Но… я не голоден. Или погоди… а ты ел? О! — князь встрепенулся, мгновенно забыв о собственной усталости. — Тогда, конечно, нам срочно нужно в ресторан! Мы вернемся в отель и…       Костас смотрел на него с легким прищуром, и в глазах его читалось что-то среднее между благодарностью и усмешкой.       — На Набережной ресторан есть. Не хуже, чем в «России». А обед на тридцать копеек — от живота. В отеле обед из четырех блюд — рубль двадцать пять. Я узнавал.       Князь моргнул. Рассмеялся.       — Ты бережешь мои деньги? Это тоже услуга?       — Не знаю. Я просто считаю, что платить рубль двадцать пять за то, что можно съесть за тридцать копеек, — глупо, — сказал Костас. — Даже если деньги не твои.       — О, это замечательная философия. Я непременно ее украду и выдам за свою… когда-нибудь.       Князь потянулся к растрепавшимся волосам, безуспешно пытаясь пригладить их ладонью.       — Решено. Едем на Набережную. Ты меня поведешь. И по дороге расскажешь что-нибудь еще. О себе. О Ялте. О чем угодно. Мне нравится, как мы беседуем, это… в кои-то веки весело.       Костас помолчал, а потом спросил, в голосе его прозвучала уловимая подколка:       — Про Степана рассказать?       Князь склонил голову набок, делая вид, что глубоко задумался. Вытащил из кармана мундштук с портсигаром.       — Если в ресторане будет приличное вино — можно и про Степана.