Каникулы мадам Камелии

      Костас шагал по набережной, засунув руки в карманы, и думал о том, что жизнь его в последние дни сделалась до странности похожа на театр. Не на ярмарочный балаган, куда он иногда заглядывал, а на настоящий театр — тот, что на открытках рисовали, с бархатными креслами и золочеными ложами. Только в этом театре был один зритель и один актер.       Костас — зритель.       Князь — актер.       О-о, он играл постоянно. Не притворялся — нет, Костас уже понял, что притворства в нем было не больше, чем в кошке, она то ластится, то царапает, повинуясь одним лишь ей ведомым законам. Просто каждое княжеское движение, каждый жест, поворот головы были какими-то… чудными. Как будто он не просто жил, а все время принимал позы — не для окружающих, а для какого-то внутреннего художника.       Чушь.       Но ведь так все и выглядело!       Вот и сейчас: князь на секунду замер, прежде чем ступить на мостовую, поправил галстук, коснулся пальцами волос у виска — и только потом шагнул вниз, легко опираясь на руку Костаса. Каждое движение сделано мимолетно, но Костас уже научился их замечать. Как князь поправлял манжеты — двумя пальцами, не глядя, но всегда точно. Как одергивал полу пиджака, когда садился. Как, разговаривая, чуть наклонял голову к плечу, отчего делался похож на любопытную птицу.       Походка у него тоже летящая, но при этом осторожная — Костас видел, что князь никогда не наступает на трещины в мостовой. Не из суеверия, кажется, а просто потому, что трещины портят рисунок прогулки.       С людьми князь говорил ласково. Со всеми. С лоточником, у которого Костас купил засахаренный миндаль. С мальчишкой-разносчиком, что принес им по кружке холодного лимонада. С горничной в отеле. И, конечно, с самим Костасом князь тоже держался… как это слово? Безукоризненно.       — Костя, посмотри, какая прелесть!       Уличных псов на Набережной было множество. Они лежали в тени кипарисов, дремали у дверей лавок, слонялись у рыбных рядов. Костас привык их не замечать.       Первого пса, рыжего, с рваным ухом, князь увидел у входа в кондитерский магазин. Пес лежал, положив голову на лапы, и смотрел на прохожих с безразличием настоящего мыслителя. Князь остановился, присел на корточки и протянул руку.       — Здравствуй, mon brave. Тебе, наверное, очень скучно лежать тут целый день?       Пес поднял голову, настороженно обнюхал протянутую ладонь и вдруг завилял обрубком хвоста. Князь потрепал его за рваным ухом, провел пальцами по свалявшейся шерсти и прошептал что-то еще — Костас не разобрал.       — Блох подцепите.       — Глупости. И потом говорят ведь, что… зараза. Костя, как это?       — Зараза к заразе не липнет.       — Точно! Так что мне бояться нечего. А он вон какой милый…       Позже они познакомились белой собачонкой с черным пятном на глазу. Она сидела у лотка с пирожками и мелко дрожала.       — Вы же понимаете, что они теперь будут за вами таскаться? — уточнил Костас, наблюдая за тем, как князь дул на купленный пирог, прежде чем по кусочку давать собачонке.       Та тряслась уже от нетерпения.       — И что же? Пусть таскаются. Я собираю себе свиту.       Костас не спорил. Не объяснял, что князь занимается ерундой. Во-первых, ему за объяснения не платят. Во-вторых, этого князя попробуй перебить. Он болтает безостановочно. О набережной, море, цвете неба, о том, что кипарисы пахнут совсем не так, как в Италии, о том, что здешний свет напоминает ему Венецию, но Венеция — акварель, а Ялта — масло, и о том, что он непременно должен купить какую-то особенную табакерку в подарок зятю, и о том, что к обеду неплохо бы заказать вина, но совершенно определенного…       Костас слушал. Половины не понимал. Допустим, что Венеция — это Италия, он не знал. Чем масло отличается от акварели — тоже. Но в общем потоке слова сливались в нечто удивительно сложное, вязкое, но, что важно, приятное. В голосе князя была музыка — не та, что играют в ресторанах, а другая, похожая на мерный плеск волн о парапет.       Иногда князь все же замолкал, чаще вечером, когда они гуляли вдоль берега. Солнце начинало клониться к западу, вода делалась не синей, а золотисто-розовой, через нее пролегала сверкающая тропинка до самого горизонта. Князь мог облокотиться о парапет и вдруг, не оборачиваясь, спросить:       — Костя, а почему ты ничего не рассказываешь о себе?       Костас обычно на такие выпады пожимал плечами:       — А что рассказывать? Барину будет неинтересно.       — Ах, вот как? Что ж, тогда этому невоспитанному барину мы ничего не скажем. А я — с радостью послушаю.       Отмалчиваться не получалось. Костас выуживал из себя какие-то невнятные подробности. Звучали они примерно так: где родился — не помню, жил — где придется, мать — не помню, отца — помню слишком хорошо, работаю давно и хорошо, но рожей не вышел. Князь кивал, порой вставлял пару-тройку фраз. До ужаса смешных.       Например:       — Тяжело тебе пришлось. Ты молодец, что так хорошо справлялся.       Или:       — Ты, кажется, очень обижен на своего отца.       Костасу оставалось лишь вновь пожимать плечами.       — А вы на своего нет?       — Не сказал бы. Чтобы сформировать обиду, нужно быть знакомыми.       — Бросил, стало быть?       — Нет, почему? — улыбался князь. — Просто был занят.       — Чем?       — Ну, скажем, прожигал наше с сестрой наследство. Так что она не могла выйти замуж. Из приданого у нее была лишь тонна долгов.       — Но ведь вышла?       — Да, но это была уже моя заслуга. Костя, ты нечестно делаешь. Зачем переводишь стрелки на меня? Мы обсуждали тебя и твоего отца. Или тебе не нравится?       Костас не знал, что на такое отвечать. Обсуждать самого себя он считал бессмысленным, вот же он: две руки, две ноги, бродит за князем по пятам. Что тут можно еще добавить?       А про отца… тоже неясно.       Тот обладал горячим нравом — единственная его собственность. Это значило — вспыльчив, упрям и жаден. Жадность его распространялась на все: на деньги, в основном чужие, выигранные в карты; на вино, которое он пил запоями, пока не кончалось, а когда кончалось — шел искать, у кого бы занять; на женщин, которых он не любил, но брал с той же угрюмой жадностью, с какой делал все остальное; и на мужчин — точнее, на юношей, которых он порой приводил из портовых кабаков и оставлял ночевать в их крошечном доме. Костас, тогда еще мальчишка, просыпался от пьяного шепота за стеной и лежал, глядя в темный потолок, пока все не затихало.       Правда, уж за что он мог поблагодарить отца — так это за отсутствие братьев и сестер. Тот, при всей своей жадности, был то ли осторожен, то ли просто удачлив — и больше никого не наплодил.       Повадки отца порой пугали и самого Костаса. Точнее — пугали бы, если бы Костас не научился сначала грубить, а потом и драться. Он помнил, как впервые замахнулся на отца — не с кулаком, а с кочергой, — и как тот, пьяный, отступил, глядя на сына мутными глазами, в них мелькнуло что-то похожее на уважение. Не как к человеку, нет, это роскошь, скорее как к зверю, вовремя показавшему клыки.       И как такое объяснять напудренному господину с помадой на губах? Костас и выражений-то таких не знал и, честно, узнавать не хотел.       — Ну вот, ты опять молчишь.       — Простите, барин, не соображу чего-то. Вы лучше про себя… Вы славно рассказываете.       Что-то от отца Костасу все же передалось помимо имени. Та же вспыльчивость. Та же манера стоять, широко расставив ноги, глядеть исподлобья. И эта вот… жадность.       С князем выходило странно.       С ним получалось шутить. Как будто бы заигрывать — Костас сам не понимал, как, но выходило. Он не контролировал себя. Просто в какой-то момент пошлости срывались с языка сами, и князь то смеялся, то приподнимал бровь, то отвечал чем-то таким же, и Костас чувствовал, будто они перебрасываются не фразами, а мячом в какой-то игре, правила к которой приходилось угадывать и учить на ходу.       Это было странно.       Непривычно.       И — Костас нехотя признавался себе — приятно.       Он, как дворовый пес, вставал в стойку при виде хорошенькой болонки. И плевать, что болонка была не девочка. Плевать, что болонка носила мужской костюм, курила папиросы через мундштук и звалась князем. Что-то в нем задевало Костаса за живое. Может, эта постоянная болтовня. Может, то, как князь трепал за ухом бездомных собак.       Дурная отцовская кровь, думал Костас. И проклятые вольнодумные предки-греки, они, если верить тому же отцу, когда-то владели целым миром, а теперь не владели даже собственной лодкой.       — Что же тебе, Костя, про меня рассказать?       — А про все. Чем дышите, чем живете, чем зарабатываете?       Последнее, видимо, особенно рассмешило князя. Он шутку оценил, лукаво подмигнул Костасу, пока тот давал ему прикурить.       — Я сочиняю рассказы. Весьма недурные, надо полагать. По крайней мере, их охотно читают. Хотя… теперь мне кажется, что все это была пошлая дрянь.       — Вы так сестре на приданое и заработали?       Очередной взрыв кокетливого хохота, в некоторой степени обидного, они гуляли по людной набережной, так что Костас, переступая с ноги на ногу, решил задать другой вопрос:       — А о чем рассказывали-то?       Князь затянулся, выпустил дым через нос двумя тонкими струйками.       — Посмотри на меня, милый. Естественно, про любовь, Костя. Но не про обычную. А про такую… — он помедлил, подбирая слова, — как у твоего Степана, только если бы тот не прямо требовал денег за свои услуги, а жеманничал и оттопыривал мизинчик, подражая дурно воспитанной девице. Ужасно глупо, но многим нравилось.       Костас хмыкнул. Представить себе Степана, оттопыривающего мизинчик, было решительно невозможно — у Степана руки были как две лопаты, и мизинец на правой отсутствовал напрочь, отхваченный то ли топором, то ли несчастным случаем в бане, подробностей Костас не знал.       — И много таких, как вы? В Москве то есть?       — Достаточно, Костя, — он стряхнул пепел за парапет и добавил. — Что особенно забавно — меня читали и мужчины, и женщины. Им нравится видеть таких вот мужчин. Умытых. Нарядных. Безобидных для себя. Это как маленькая собачка. От первоначального зверя одно название. А так очень милая штучка, ее можно посадить на колени и не бояться, что укусит.       Костас невольно фыркнул, подумав, что князь читает его мысли.       — Денег это не приносит, зато чувство удовлетворения — вполне. Только открыто о таком писать никто не даст, — продолжил тот. — Поэтому у меня есть псевдоним. Мадам Камелия. Знаешь такой цветок? Красивый, пышный, но совершенно без запаха. Зато ядовитый: в его корнях и листьях содержится синильная кислота. А еще так называли куртизанок. Женщин, которые продавали любовь за деньги. Это пошло от романа Дюма… Это французский писатель. У него есть «Дама с камелиями» — там героиня появлялась на публике с букетиком этих цветов. Белые камелии означали, что она доступна для клиентов. Красные — что у нее женские дни и она свободна от работы. Так что Мадам Камелия — это демоническая женщина, которая торгует любовью, притворяясь, что делает это с удовольствием. По-моему, очень точное описание всего, что я делаю.       Костас почесал затылок.       Снова поток слов, их окончательный смысл оставался где-то за гранью его понимания. Можно бы и разозлиться, что вот князь словоохотливый, но объяснять по-человечески не желает, но Костас просто спросил:       — А муж ваш где?       Князь аж дымом подавился.       — Что?..       — Ну «мадам» — это ж дама замужняя, да? Стало быть, должен водиться муж…       Князь прикрыл рот рукой.       — О, Костя, это очаровательно… мужа нет.       — Помер или бросил?       — Ты до ужаса прямой. Скажем так, и умер, и бросил… — князь понизил голос. — Смотря про какого конкретно мужа ты спрашиваешь.       Вот тут бы и остановиться.       Костас чувствовал, как переходит черту всяких приличий. Не то чтобы он хорошо знал, где эта черта проходит. Мог бы оправдаться, мол, никогда не служил у господ, не знал всех порядков, но вот только то, что происходило между ними сейчас, на залитой закатным солнцем набережной, выглядело слишком очевидно неприличным. Не потому, что князь рассердится. Как раз наоборот — князь не сердился. Он смотрел на Костаса с тем же странным, изучающим выражением, с каким смотрел в первый день на вокзале, улыбался краешком губ и молчал — не чтобы наказать, а чтобы смутить и заставить Костаса первым отвести взгляд.       Вечером, лежа в своей комнате и глядя в потолок, Костас прокручивал их разговоры. Ему снились сны. Липкие и тягучие, как мед. Он возвращался снова и снова к тому моменту, когда увидел князя спящим в кровати: к белой коже, к узкой талии, к черным волосам, разметанным по подушке. В фантазиях менялись позы, но одно оставалось неизменным: Костас тянулся к князю. Тот наблюдал из-под полуприкрытых век, улыбался хищно, разве что не облизывался и позволял делать с собой, что захочется. А хотелось многого.       Просыпаясь, Костас лез рукой в штаны, сбивал напряжение, торопливо и зло, а после лежал в темноте, тяжело дыша и чувствуя себя последним дураком.       Он подумывал сходить в город. Найти кого-то. Благо, деньги теперь водились. Но тратить княжеские рубли на проституток было совестно. А еще, и это хуже, Костасу казалось зазорным отлучаться.       Вдруг что? Он без Костаса попадет в переделку, потеряется, наткнется на мошенников? Вдруг проснется ночью и позовет — а Костаса нет? Последнее звучало совсем уж сказочно и как продолжение все тех же грязных мыслишек, но Костас ничего не мог с собой поделать. Страшно представить, как быстро ему понравилось нравиться князю: водить по новым маршрутам, угощать незнакомой едой, слушать болтовню про Москву и смешить пошлостями.       — Мне, наверное, следовало бы тебя отчитать, — подмечал порой князь, посмеявшись после какой-нибудь особенно удачной шутки.       — На вашем месте я бы себя выпорол.       — Веришь ли, милый, я никогда этого не делал.       — Это дело наживное. Но вы устанете. Скажите, сколько, где и как. Я все сделаю сам, а потом вам доложусь.       Ну глупость же? Но как же от нее делалось хорошо на душе.       Они съездили в Никитский ботанический сад, где князь провел два часа, переходя от одной клумбы к другой и зачитывая вслух латинские названия с табличек, пока Костас не взмолился о пощаде. Забрались и в Верхнюю Массандру, где князь, к удивлению Костаса, не стал капризничать на крутой тропе, а молча шел и шел, пока не добрался до скалы с видом на всю бухту.       И все это время между ними сохранялась та странная близость, которую Костас не умел назвать и не пытался. Князь по-прежнему болтал без умолку, Костас по-прежнему отмалчивался или отделывался шутками, и шутки с каждым днем становились все более рискованными. Князь смеялся. Костас млел.       Князь умаялся. В экипаже он молчал, прикрыв глаза, у него даже не было сил поправлять растрепавшуюся прическу. Когда подъехали к «России», он выбрался из коляски, опираясь на руку Костаса тяжелее обычного.       Захотелось подсуетиться: заменить обычный вечерний кофе на легкое вино, без напоминаний забрать письмо для княжеской сестры. Костас спустился вниз, распорядился насчет ужина и, набравшись наглости, завернул к стойке администратора.       — Почта для его сиятельства есть?       — Как раз сегодня доставили, — администратор нырнул под стойку и выложил перед Костасом стопку конвертов.       Ну вот.       Он вполне себе недурной слуга, да? Точнее, компаньон или… в любом случае, князю с ним повезло.       Костас взял письма и поднялся наверх, перебирая их в руках и испытывая внезапную домовитую гордость. Сам спросил. Сам принес. Он вошел в номер без стука.       — Почта, — объявил Костас и помахал стопкой. — Смотрите, как много. От сестры вашей, наверное, и не только…       Осекся на полуслове.       Князь, расслабленно сидевший до того у окна, вдруг напрягся. Сжался, вцепившись в подлокотники кресла.       — Много? Странно, не должно быть. Впрочем, положи и…. Оставь меня, Костя, — сказал он тихо, без обычной своей ласковой интонации. — Я, пожалуй, сегодня не спущусь к ужину. Буду по горло сыт… корреспонденцией.