Каникулы мадам Камелии

      — Дядюшка, идемте?       Князь вздрогнул. Дима замер рядом с двумя саквояжами и выжидательно смотрел на него. Соломенная шляпа, которую тот купил себе перед отъездом, сидела чуть набекрень и придавала ему вид беспечного путешественника.       — Подожди, мой хороший, — князь нервно оглядел перрон. — Сейчас. Я вспомню. Мы… Нам нужна Графская пристань. Кажется, нам туда… — он махнул тростью влево, потом вправо, потом беспомощно рассмеялся. — О, Дима, прости. Я забыл. Совершенно вылетело из головы.       Тот улыбнулся. У него была совершенно Лизина улыбка, от которой князю всегда становилось одновременно и светло, и грустно.       — Ничего страшного. Давайте вы пока отдохнете, а я поищу нам человека. Он и вещи отнесет, и город покажет.       — Это было бы чудесно, — князь украдкой коснулся его плеча, поправляя пиджак. — Прости, что я такой бесполезный. Привез тебя на курорт и даже не помню, куда идти.       — Это приключение. Мы же поэтому и поехали вместе, да?       — Да-да, мама велела тебе возиться со стариком. Это сложно назвать приключением, но… — князь провел кончиками пальцем, с тревогой заглянул Диме в глаза. — Скажи мне честно: я не переборщил с белилами, да? Мне казалось, что в поезде все размазалось, а зеркала там — сплошное издевательство…       — Все прекрасно, не волнуйтесь. А теперь — отдыхать. Я скоро вернусь.       Он усадил князя на скамью, оставил саквояжи и зашагал прочь. Высокий, прямой, решительный. Князь, наблюдая за ним, чувствовал, как внутри смешивались гордость, нежность и снова какая-то странная, щемящая грусть.       Дети так быстро растут.       Раньше бы князь никогда не подумал подобной мысли.       Еще вчера Дима бегал за ним хвостиком по даче, носил все игрушки, книжки, не для того даже, чтобы похвастаться, а чтобы поделиться своей радостью от любимых вещей. Плакал, когда князь уезжал. А сегодня это уже пятнадцатилетний юноша с твердым подбородком, спокойным голосом и манерой заботиться о старших так, будто это он — взрослый, а князь — несмышленый ребенок.       «Наверное, мы недалеко ушли от правды. Точнее она нас нагоняет. Это называется старческой слабоумие?»       Когда князь вернулся в Москву после публикации «Цветов в песках», его здорово протащили — и в критике, и в обществе. Журналы, что еще недавно печатали сдержанные рецензии на рассказы Мадам Камелии, теперь захлебывались от возмущения. «Порнография», «упадок нравов», «оскорбление общественной морали» — эти слова мелькали на страницах с такой частотой, будто ничего другого в стране не происходило. Разумеется, тут же вскрылось, кто стоял за псевдонимом. Имя князя Горчакова полоскали в салонах с той особой, сладострастной жестокостью, на какую способны только люди, у которых рыльце в точно таком же пуху.       Князь готовился к самому страшному. Он подготовил все бумаги о передаче наследства, упаковал пару чемоданов со всем самым необходимым, но, чудо, ничего не случилось. Прошла неделя, другая, месяц — никто не пришел. Говорили, рассказ понравился кому-то из царской семьи — князь так и не узнал кому, но догадывался, — и дело быстро замяли. Постепенно и интерес к его фигуре угас. В конце концов, в мире хватало событий, чтобы не отвлекаться на какого-то писаку.       Как выяснилось, первый тираж распродали молниеносно. Вроде как текст подпольно перепечатывали. По тем же салонам ходили списки, и какие-то гимназисты зачитывали его вслух в дортуарах.       Князя попросили больше не писать. Вежливо, через доверенных лиц. Он без всяких возражений согласился. Залег на дно. Почти полтора года безвылазно жил на даче под Тверью, где сестра вышивала бисером, а Дима бодро упражнялся в конной езде. Там было тихо, зелено и скучно до одури, но князю именно это и требовалось. Он много спал, много гулял, читал вслух Диме, помогал сестре с управлением дома. Никого не принимал. Прежние друзья — Серж, Матвей, Виктор — писали, звали, возмущались его исчезновению, но князь только отмахивался.       Разве что переписывался с Мишелем. Вот за кого князь был искренне рад. Его пригласили в Швейцарию. Какой-то местный герцог нанял Мишеля с проживанием для росписи поместья. Плафон в главной зале, аллегорические сцены в библиотеке, фрески в галерее. Все, естественно, с обнаженными юношами. Работы было на годы, и Мишель, кажется, впервые в жизни оказался пристроен.       С Ванечкой получилось занятно. Тот, как и предсказывал Мишель, стремительно упорхнул к какому-то балетмейстеру — молодому, перспективному и, по слухам, невыносимо быстрому в постели. Князь узнал об этом из абсолютного беззлобного письма Мишеля.       «Ну а чего я хотел, да, Анатоль? Тут или характер, или спокойствие. Об одном жалею, какого паршивца он себе выбрал. Хватит этому сосунку мозгов, как обхаживать моего Ванечку? Вот уж сильно сомневаюсь».       Через два месяца пришло другое письмо: Ванечка вернулся. Узнал, что Мишель захворал, бросил балетмейстера посреди турне и примчался обратно.       С тех пор уж не расставались. Князь любил читать их письма. От них пахло альпийскими лугами, скипидаром, дешевым табаком и живостью. Из последнего Мишель собрался везти Ванечку в Ниццу.       Сам князь вернулся в Москву. Жил один. Никого к себе не подпускал, кроме семьи. Сестра навещала его раз в неделю, Дима — чаще, особенно когда подрос. Прежние друзья удивлялись: что с ним? куда делся тот блистательный Толь, душа салонов и гроза юных сердец? Князь отшучивался, ссылаясь на мужскую немощь.       Последние пять лет пронеслись как один день. Князь просыпался, читал, гулял, изредка посещал спектакли и выставки. С недавних пор он всерьез увлекся древнерусской литературой — совершенно неожиданно для самого себя. Особенно его увлекли истории о мистификации «Слова о полку Игореве»: подлинное ли? Кто и зачем мог бы его сочинить? Князь читал все, что находил по этому вопросу, посещал лекции. На одной из них, смешно сказать, познакомился с купцом. Меценатом. Человеком образованным и обходительным. Князю нравилось сидеть с ним в кондитерской и за чашкой кофе обсуждать то, что сказал лектор. Но вот купец стал вдруг касаться его руки. Сделалось неловко и как-то сразу тоскливо.       «Он, конечно, меня постарше. И едва ли он причинит мне вред. Уверен, он не сможет со мной вообще ничего сделать, но все равно это так скучно и ненужно».       Князь старательно не причинял никому вреда, а еще старался быть полезным. Вот Диму вывез на юг. Это они с сестрой так обставили: мальчику нужно сопровождать стареющего дядю и применить к нему целебный воздух и морские купания для укрепление нервов. Все разумно и по-своему правдиво, ведь князь стал намного расеяннее, но настоящая причина была иной: Дима связался с дурной компанией.       Князь не очень понимал, кто это и зачем. Какие-то молодые люди с революционными идеями — он слышал, что в Москве и Петербурге теперь таких много, но никогда не вникал. Кажется, они называли себя социал-демократами, или эсерами, или еще как-то — князь путался в терминах. Дима взахлеб читал какие-то брошюры, которые прятал под подушками, по секрету объяснял князю про эксплуатацию, пролетариат, про то, что царь должен уйти, а фабрики — принадлежать рабочим. Князь слушал, кивал, но по-прежнему ничего не понимал.       В компании этой был один, Георгий. Вроде как главный. Свирепый, очень некрасивый парень лет восемнадцати, хотя выглядел он сильно старше: бородатый, лохматый, с вечно всклокоченными волосами и слегка косящим правым глазом. Ходил в грязной одежде, в нечищеных сапогах, не выпускал изо рта трубку с таким едким табаком, что у князя слезились глаза. И руки…       «…руки у него красные, обветренные, с обломанными ногтями. Фу!»       Георгий говорил отрывисто, грубо, никогда не смотрел на собеседника, но когда говорил — все остальные замолкали.       Дима был от него без ума. Георгий — это, Георгий — то.       «Георгий сказал, что существующий строй не подходит современным людям».       «А Георгий считает, что мы должны готовиться к борьбе».       «Георгий прочел нам вслух прокламацию — вы бы слышали, дядя, как он читает!»       Князь сперва, грешным делом, подумал, что у мальчика такой же специфический вкус на мужчин, как у него самого. С кем не бывает, в пятнадцать лет легко увлечься старшим товарищем, особенно таким… колоритным.       «Если зажать нос, зажмурить глаза и… Нет, все равно кошмар».       Но, кажется, эти молодые люди понятия не имели о телесной близости. Их страсть была другого рода. Они рассуждали о баррикадах, о самопожертвовании, о том, что старая власть рухнет и на ее обломках они построят новый мир. Князю это казалось такой же сказкой, как его собственные истории про поэта и дикаря, но Дима верил Георгию, бегал за ним, вечно одалживал деньги, которые, кстати, просил у князя.       Сестра очень переживала. В Москве делалось неспокойно, поэтому она посчитала, что Диме лучше всего провести лето где-то подальше от дурного влияния.       «Дожили. Я теперь считаюсь приличной компанией по сравнению с какими-то дурными юнцами. Боже, как я постарел».       — Намалевался еще, — тихо проворчал князь, разглядывая себя в маленькое зеркало. — Как на свидание.       Дима все не шел.       Князь не знал, на что он рассчитывал, когда ехал сюда. Что Костас будет ждать его на перроне, как собака? О нет, это было бы ужасно. Унизительно — для Костаса в первую очередь.       Князь представил себе эту картину: Костас стоит у выхода, высматривает его в толпе, бросается навстречу, — и его передернуло. Нет, Костас не собака.       Но и не встретить его вовсе казалось мучительным. Князь столько раз хотел приехать сюда — и столько раз уговаривал себя этого не делать. А тут просто подвернулся повод. Дима, дурная компания, целебный воздух, необходимость уехать из Москвы. Удобный предлог. Но зачем? Чтобы Костас увидел его таким — с тростью, с морщинами, с сединой? Князь с остервенением принялся вытирать лицо платком.       — Разукрасился как труп проститутки…       Нет.       Он приехал не за этим. Ему просто хотелось увидеть Костаса. Просто увидеть. Хотя бы мельком. Издалека. Праведная жизнь была до ужаса скучна — да, он полезен и по-своему нужен, он заботился о сестре и Диме, он исправно посещал церковь и даже занялся наукой, но внутри, под слоем белил и благочестия, зияла мерзкая червоточина.       Ему так страшно.       Так одиноко.       Так холодно.       Князь почувствовал, что хочет все бросить и вернуться, а еще плакать. Он дергано задрал голову, уставившись в пыльный свод вокзала, и слабо усмехнулся.       — Это глупо. Глупо, глупо, глупо.       — Дядюшка!       Ах, черт, он же еще и дядюшка…       Пришлось принять беззаботный вид.       — Что вы? Где-то болит? — обеспокоенно спросил Дима.       — Глупости, мой хороший. Я просто задумался.       — Точно? А то мы можем еще отдохнуть. Я узнал, что тут есть ресторан неподалеку. Я нашел нам человека, — Дима указал на приближающийся силуэт.       Князю понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Он ведь стал подслеповат. И слезы эти… А Дима продолжал все так же бодро:       — Он отличный человек! Все знает и готов нам помочь. Его зовут…       — Костя, — улыбнулся князь.