Каникулы мадам Камелии

      — Славная сказка, барин. Только… вы мне наперед скажите, кончилась она чем?       — Ничем, — ответил князь, взволнованно теребя уголок страницы.       Занятно, сейчас собственные пальцы без перстней казались ему до странного голыми, беззащитными и оттого дурацкими.       — Я решил закончить на том, как поэт увидел парус проплывающего мимо корабля. И он становится перед выбором: остаться или уплыть домой. Каждый читатель может решить сам, что же он предпочтет. Это называется открытый финал.       Костас пожал плечами:       — Ясно же. Он вернется.       — Да, — согласился князь. — Вернется.       Он нервно поерзал в постели, подбирая к себе ноги, обхватил колени руками. Ему вдруг сделалось зябко, несмотря на духоту и влажные простыни. Холод шел изнутри, откуда-то из живота, и князь поежился.       Костас, чуть помолчав, сказал:       — За такую книгу вас точно отчихвостят.       Князь рассмеялся, закивал.       — О, непременно. И это только начало. Одно дело говорить полуфразами, и совсем другое — в деталях описывать, как в тебя проникает мужчина. Я, конечно, не маркиз де Сад, но такую наглость без внимания грех оставить.       — Зачем ж вы это сделали?       — Из вредности. Из желания навредить себе еще больше. Считай это актом публичного самоубийства. Хочу сам. Хочу, чтобы меня наказали. Если не за юношу, которого сподвигнул умереть, так хоть за мои истории. Это кажется мне даже поэтичным, как Сократ выпил яд, хотя… сейчас я больше напоминаю себе Диогена… Понимаешь, раз меня считают не более чем столичным пошляком — что ж, я таким и буду. Но настоящим.       Костас нахмурился:       — Я вас таким не считаю.       Князь ничего не ответил. Слова встали поперек горла. Да и что ему говорить? В кои-то веки князь по-настоящему не знал, что сказать. Костас тоже помолчал еще немного, будто выдерживая вежливую паузу, а потом спросил, буднично так, словно он спрашивал о завтраке:       — Когда вы хотите уезжать?       Князь скривился.       — Хочу? — растер виски. — Сейчас я хочу это сделать как можно скорее…       Костас кивнул и потянулся к книге, чтобы убрать ее на стол. Князь вдруг схватил его за руку.       — Хочу — плохое слово. Как можно хотеть уехать? Но мне нужно. Нужно, понимаешь? Потому что это все неправда. Все — сказка. А сказка должна кончиться. Иначе она просто исчезнет. После лета придет осень, за ней зима. Тебе надоест со мной возиться, а я состарюсь и стану сам себе противен. Так что лучше сейчас. Мне уже снится граф. Это никогда ничего хорошего не предвещает. То есть, да, пока все хорошо. Пока мы оба… пока ты…       Он осекся и замолчал.       Костас посмотрел на него долгим, спокойным взглядом, и уточнил, лукаво наклонив голову набок:       — Вы за полгода состариться собираетесь?       — Костя! — князь впервые позволил себе повысить на него голос и сам испугался, вздрогнул, прижал пальцы к губам. — Прости. Прости, я не должен был… Я не хотел кричать. Просто… не шути. Пожалуйста. Сейчас не надо.       Костас кивнул. Он вовсе не выглядел обиженным, скорее уж задумчивым. Отложил книгу, сел на край постели, взял княжеские ладони и спрятал в свои.       — Вы мне ничего не должны. Если вы об этом. Вы мне исправно платили…       — Господи, при чем здесь это…       — При том, что это единственный наш с вами уговор. Вы мне платите — я вас сопровождаю. И вы все сделали по чести.       — Че-есть… — протянул князь с живым отвращением. — Вот уж чего у меня точно никогда… — он легко высвободился, поднялся с постели.       Тело ощущалось не своим. Угловатым, непослушным и — о, ужас — некрасивым. Князь провел пальцами вдоль ребер, привычно проверяя талию, сжал так, что стало больно.       — Деньги, тело, связи, похоть — да. Но честь… — он покосился на себя в напольное зеркало. — Ты меня утешаешь. Это мило. И это уже меня раздражает и пугает. Это то отношение, что принято проявлять к старикам. Нет-нет, решительно уехать… — он повернулся к Костасу. — Я много думал в последнее время о том, что было бы, если бы мы встретились раньше, точнее… если бы мы были одного возраста… Нет, дурная фантазия. Я бы тебе не понравился. Тогда я был еще глупее и легкомысленнее.       Костас встал с постели следом, привлек князя к себе, провел большими пальцами по ребрам, там, где недавно были руки самого князя. Прикосновение тоже вышло грубоватым, но все равно куда приятнее, чем собственные попытки прощупать себя и отыскать очередной изъян.       — Почему вы так… чего вы к себе придираетесь? Ну, состаритесь и что? Все мы там будем.       Князь вновь рассмеялся.       — Я не такой, как ты, Костя. И не такой, как другие мужчины. Я хуже. Намно-ого хуже. — он слегка отстранился, чтобы заглянуть в лицо Костаса. — Я ценен сейчас. А дальше… дальше я стану убог и вреден. Во мне и сейчас маловато пользы, но есть оправдание — внешность. А скоро у меня ничего не останется.       Он запнулся, подбирая слова, украдкой коснулся локтя Костаса. Засмотрелся на контраст их кожи, сделавшийся за последние месяцы менее заметным.       — Я поэтому и сделал своего поэта юным. Понимаешь? Чтобы прожить это чувство в последний раз. Чтобы почувствовать себя… не Галатеей и не дорогой игрушкой. Просто человеком. И я благодарен тебе. Правда. Ты дал мне это. Но теперь мне ужасно грустно. И страшно. Так страшно, как не было уже давно.       Он помолчал, уставившись в сторону, и добавил — тише, почти шепотом:       — Я даже думал попросить тебя поехать со мной в Москву. Но ты же не согласишься.       — Не соглашусь, — сказал Костас.       Князь кивнул.       — Но и вы не останетесь.       Князь сдавленно всхлипнул.       Ужасный звук.       Некрасивый.       — Не останусь.       Костас отвернулся. Прошелся по комнате, взял с кресла халат, накинул его на княжеские плечи. Жест вышел неловким, но заботливым, и князь, ощутив на плечах тяжелую ткань, вздрогнул.       — Я опять во всем виноват? — спросил, кутаясь по-птичьи.       — Только если вам так хочется думать. Но виноваты вы только перед собой. Я сейчас спущусь, — добавил Костас после долгой паузы. — Спрошу у администратора расписание пароходов и поездов. Распоряжусь насчет билетов, а потом придумаем, где будем вас ужинать, — и похлопал по спине, абсолютно по-свойски, словно бы вколачивая слова в тело князя.       Скрипнула дверь.       В номере воцарилась вязкая тишина.       Князь остался один. Халат сполз с одного плеча, но он не стал его поправлять. Просто стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, и слушал. На каминной полке тикали часы. За окном кричали чайки и протяжно вздыхало отливом море. Но ничего из этого не было в силах перекричать сердце, стучавшее где-то в глотке.       Все складывалось до отвратительного логично и ровно так, как князь себе и представлял. Он вернется. Получит свое наказание. Может, изгнание, может, реальный тюремный срок, кто знает? Он уже начал подготавливать бумаги для передачи наследства сестре и Диме. А Костас останется здесь. В месте, где он родился, где ему привычно, правильно и вольно. Каждому воздастся по заслугам.       Но почему же ему от этого всего так дурно?       Князь потянулся было собрать вещи, но пальцы дрожали, не слушались, все валилось из рук. Он попытался сложить стопку писем — и рассыпал их по полу. Наклонился поднять — и задел локтем чернильницу. Та покатилась по столу, оставляя за собой темную дорожку, с глухим стуком упала на ковер.       Князь выругался. Тихо, сквозь зубы. А потом вдруг, не сдержавшись, смахнул со стола все, что там еще оставалось.       Бумаги с шумом осели на полу.       Он опрокинул кресло, то самое, глубокое и тяжелое, в котором сидел по утрам, читая газеты и попивая кофе, принесенный Костасом. Пнул подвернувшийся под ногу саквояж. Сорвал с вешалки сюртук и швырнул в угол. Схватил корсет, лежавший возле постели, и рванул его по шнуровке, да так, что стальные косточки хрустнули где-то внутри шелка. Князь замахнулся на зеркало и замер.       На мгновение в отражении ему померещился высокий, широкоплечий человек с серебряными висками и налитыми кровью глазами.       Князь отпрянул.       — Нет. Нет…       В случившемся бардаке не сразу отыскал портсигар. Мундштук выскальзывал, и князь, плюнув на все, закурил без него, забыв о том, как не выносил запах табака, оседавший на пальцах. Дым обжег горло, но это было даже приятно.       Опустился на подоконник. Прижался лбом к стеклу. Снаружи уже опускались сумерки. Море, еще недавно синее и спокойное, теперь казалось черным и бездонным. Где-то далеко, у горизонта, мерцал одинокий огонек.       Рыбачья лодка?       Будь рядом Костас, он бы объяснил.       Князь затянулся еще раз.       — А ведь правда. Хорошо, что мы не встретились раньше.       Он представил себе эту встречу. Костас — крепкий, наглый и оттого обаятельный. И молодой князь — глупый и избалованный вниманием. Они бы не поняли друг друга. Скорее всего прошли бы мимо, обменявшись короткими взглядами. Или, хуже того, они бы сошлись. Закрутили роман, самый что ни на есть настоящий. Князь бы млел перед грубой физической силой Костаса, а тот от изысканной княжеской стати, тогда, в далекие годы, почти не искусственной. Он бы увез Костаса в Москву, поселил у себя, гонял бы от себя кавалеров или, лучше, натравливал бы на них Костаса, как сторожевого пса. Они бы катались по городу, всем назло, колесили по Европе. И все-все узнали бы, что они вместе. А потом все бы вдруг обвалилось. Случилась бы никому не нужная ревность, князь бы опять все испортил и причинил вред.       «Как обычно».       И потом, как бы жилось Костасу в Москве? В чужой среде. В месте, где на него все смотрели бы как на настоящую приживалку. Князь слышал про принцессу Матоаку и про Черную Венеру и помнил, чем подобные истории, когда наглые богачи привозили экзотику в свои унылые края, заканчивались.       Ничем хорошим.       Нет-нет, они встретились именно тогда, когда должны были. Князь уже устал от себя прежнего, ему пора примерять на себя новую роль.       «Престарелого педераста в немилости или унылого ссыльного. Я еще не до конца определился. Но размах поистине театральный».       Все будут говорить о нем, о том, что он сделал и что написал. За всеми пересудами никто и не догадается о том, что произошло с ним здесь на самом деле. Возможность сохранить тайну казалась достаточной причиной, чтобы побыть козлом отпущения.       «Никто не узнает, что мне дали эти несколько месяцев. Даже ты», — с надменной печалью подумал князь, тщательно затушив папиросу в блюдце с косточками от абрикосов. Вещи все еще валялись на полу, кресло лежало на боку, чернильное пятно растекалось по ковру.       Князь не двигался, запоминая чувство, что плескалось в груди. О таком он точно писать не станет. Ну может быть немного, только для себя…       Не сразу приметил фигуру внизу. Пришлось подслеповато прищуриться и прильнуть к стеклу, потому что, да-да, очки он тоже где-то обронил.       Внизу стоял Костас. Князь бы узнал его, даже если бы не знал, в какой рубахе и каких штанах тот вышел из номера, потому что поза была совершенно его. Костаса. Прямая спина, руки в боки.       Нагло.       Просто.       Красиво.       Костас, видно, вышел, чтобы добежать до берега и разузнать все прямо у пароходных касс — «До чего ответственный» — но прежде проверил княжеское окно.       Любопытно, как часто он так делал?       Если вспомнить, Костас в их первую ночь, кажется, тоже как-то выследил его с улицы. Или князю причудилось? В любом случае, это мило.       Князь не мог разобрать выражение лица Костаса, но точно знал, что его собственное лицо покраснело пятнами.       Заметно ли с такой высоты?       Плевать.       Князь махнул рукой.       — Милый.       Костас кивнул.       — За что ты такой милый?