Каникулы мадам Камелии

      Костас был рад, что князь закончил писать.       Серьезно, по-настоящему рад. Последние дни перед тем, как рукопись ушла на почту, стали совсем уж беспокойными: князь забывал есть, спать, забывал, кажется, даже курить — папиросы тлели в пепельнице, а он этого не замечал. Костас находил его то спящим прямо за столом, то бормочущим что-то под нос, то смеющимся без причины.       Это пугало.       Костас ничего не понимал в творческих запоях, разве что в настоящих, а после них всегда делалось, ох, как худо.       Теперь, когда рукопись уехала в Москву, князь отсыпался, отъедался и снова начал выходить на улицу. Они гуляли по набережной, сидели в ресторане, ездили в горы и к морю. Все вернулось на круги своя — но не совсем. Что-то в князе переменилось: он стал чаще замолкать посреди разговора и смотреть в одну точку, чаще печалился, или, как он сам называл это состояние, впадал в меланхолию.       Костас окончательно запутался.       Он же как хотел? Найти работу. По силам, по опыту. Кузня, порт, стройка — что угодно, лишь бы руки были при деле и деньги платили честно. А в итоге что? Он ухаживал за князем. Приносил завтрак, подавал письма, заказывал экипаж, отгонял от столика назойливых знакомцев. Учился затягивать корсет. Разве же это то, чего он искал? С другой стороны, он же уже нашел.       Костас и опомниться не успел, как практически стал жить с князем. В одном номере. В одной кровати. Князь уже привык, что Костас ночует у него, и удивлялся, если тот вдруг собирался уйти к себе.       — А зачем? — спрашивал, выглядывая из подушек. — Тебе там лучше?       Нет, Костасу там не было лучше. Ему вообще нигде не было лучше, чем рядом с князем. Но именно это и пугало. Он не знал, как назвать то, что между ними происходит.       Служба?       Дружба?       Компаньонство, пес его за ногу?       Ни одно слово не подходило до конца. А спросить у князя он не решался — боялся, что тот просто рассмеется и скажет: «Не забивай себе голову, Костя». Смеялся князь, конечно, обворожительно, но Костас не сомневался, его бы подобный ответ здорово разозлил, потому что случай выходил как никогда деликатный. Костас бы не позволил даже князю бередить себе душу показушной веселостью.       На счастье или на горе, как говорится, князю как будто было решительно не до чувств Костаса, его явно занимали собственные демоны, и он принимался рассуждать о них вслух.       Так Костас узнал про графа, Сашеньку и прочих мужчин.       Это случалось обычно ближе к вечеру, когда они сидели у окна, и солнце скрывалось за горизонтом, и князь, глядя на море, вдруг начинал откровенничать сдавленным шепотом.       — Я иногда думаю: вот Аркадий Львович, он ведь тоже меня по-своему любил. И я его любил. А что вышло? Я до сих пор ношу этот чертов корсет. Я до сих пор не могу заснуть, если рядом никого нет. То есть могу. Но я имею в виду фигурально, Костя. Если никого не привлекать, это значит все, да? Это не смерть, но что-то хуже. Старость и одиночество это так страшно и грязно. Мне кажется, я его понимаю. Не до конца, нет. Но… О. И я до сих пор боюсь, что мне сделают больно — и что я этого заслужу.       Или:       — Сашенька… Я же не знал. Я, право, не знал, что он так сильно… Мне казалось, это все понарошку. Ну, роман. Ну, интрижка. Мальчикам такое полезно. Сколько было так… Поиграть, набраться опыта и убежать. Я не в претензии, нет-нет, я даже этого ждал. А он… — князь замолкал, тер переносицу. — А я жив. И как мне теперь с этим?       Костас не испытывал ревности. Ни к графу, ни к тому малахольному Сашеньке, ни к прочим мужчинам, чьи имена князь иногда ронял в разговоре — всегда с разной интонацией: с досадой, с нежностью, с насмешкой. Во-первых, потому что знал: не имел права. С его-то рожей — да в калашный ряд? Смешно. Князь — это князь, а Костас — это Костас, и никакая кровать этого не изменит. Во-вторых, все это было в прошлом, а прошлое Костаса не касалось. Сейчас князь был с ним. Спал в его объятиях, пил вино, что он наливал, ел из его рук, шептал «мой милый» куда-то в плечо — ему, Костасу. Да, пока с ним. И за это «пока» Костас держался обеими руками.       Но надо было все заканчивать. То есть Костас понимал: это в любом случае должно закончиться. Не может же он вечно подавать князю завтрак и греть его постель. Лето когда-нибудь кончится, князь уедет обратно в свою Москву, а Костас останется здесь. В целом, все звучало разумно. У него получилось скопить порядочно деньжат, князь был так щедр, что, в принципе, Костас мог остаток года не работать и не бедствовать. Да вот только радости от приобретенного богатства он никакой не испытывал. Сам процесс передачи «платы за службу» будто бы больше был нужен князю. Он его словно бы успокаивал. Костас не спорил, брал протянутые рубли, а после складывал их в отведенное место. Хотя… последнюю получку он, кажется, бросил прямо на стол в своей спальне. Неосмотрительно — да, но какая разница… А что же дальше? Искать новую работу — это ясно, но если иметь в виду другое «дальше»? Глубокое, сокровенное… Забыть все, как сон? А получится ли?       Стояла середина июля, до того душная, что Костас скинул с кровати одеяло. Князь плавился. В прямом смысле — лежал, раскинув руки, дышал часто и мелко, как выброшенная на берег рыба. Костас укрывал его влажной простыней и время от времени смачивал ее снова. Тот вздыхал с облегчением.       Князю явно хотелось прижиматься к Костасу. Но было слишком жарко. Он тянулся, касался губами плеча — и отстранялся, смеясь над собственной неловкостью.       — Это невыносимо. Я хочу быть с тобой, но я сейчас растаю. И ты будешь вытирать меня с пола полотенцем.       Ласки получались или очень быстрыми — князь жаловался, что еще немного и потеряет сознание, — или в ванне. Они забирались в воду вдвоем, расплескивая ее по всему полу, и там, в прохладе, князь оживал. Цеплялся за плечи Костаса, обвивал его бедра ногами, двигался медленно, лениво, как будто даже страсть стала тягучей от жары.       А потом, когда они выбирались из остывшей воды и падали на влажные простыни, князь убирал со лба Костаса мокрые волосы и целовал его, прямо между бровей, долго и нежно.       Шептал:       — Милый. Мой милый.       Отчего-то подобная нежность вызывала не гордость напополам с возбуждением, а какую-то липкую тоску. Князь тетешил его, как собаку. Их много таких водилось в Ялте. Сытых, красивых, привычных к человеческому вниманию. Князь тоже тянулся к ним на прогулках, трепал за ухом, любезно беседовал, расспрашивая о их собачьих делах. Так вот Костас чувствовал себя точно так же. Можно было бы затаить злобу на князя, за то, что он вот так, будто не замечая собственного могущества, легко вертел, обольщал, приучал к рукам… но ведь Костас знал с самого начала, что так все и будет, и все равно полез, а теперь ходил, как дурак, и считал дни, воображая, как князь гуляет с кем-то по этому их Таврическому саду или где они все находят себе кавалеров?       Нет, Костас все-таки ревновал, но не к человеку, а к самой княжеской жизни, далекой, благоухающей, покрытой пудрой, переходящей в некий волшебный туман: гадать, что там за ним — значило сделать лишь хуже.       Князь, явно видя дурное настроение Костаса, часто стремился ему угодить. Угостить. Развеселить. Задарить. Последнее особенно казалось бестолковым: князь совершенно не имел понятия, что нужно обычному человеку.       — Хочешь, мы купим тебе часы? А может, вот этот галстук? Посмотри, как хорошо к глазам… О, а вот эта шляпа? Ты в ней сделаешься как французский пастух.       Костас сам водил князя по лавкам и сдерживал улыбку, она в последнее время получалась какая-то кривая и, наверное, даже надменная.       — На что оно мне, барин? Куда я такой с часами в галстуках и шляпах пойду?       Князь смущенно опускал взгляд:       — И правда, Костя… я что-то… не подумал.       Вот тут можно было бы сказать что-нибудь злое, мол, да, действительно, не думаете, поэтому с вами так все произошло. Граф, Сашенька, рассказы ваши. Но Костас давил мерзопакостное желание уколоть нелепого князя. Переводил его внимание на другую обновку:       — Бросьте, барин. Давайте вам чего поглядим. Оно вам все к лицу…       — Как настоящему подлецу? — спрашивал князь, угадывая народные мудрости с полуслова.       В один из отвратно жарких дней — душных, тягучих, наполненных молчанием и влажными простынями — с почты принесли бандероль. Костас поднялся в номер с пакетом в руках и увидел, как князь, до того лениво лежавший в кровати, вдруг подскочил, выхватил пакет и принялся разрывать бумагу с жадностью ребенка, дорвавшегося до подарка.       — О! Наконец-то, я думал, что быстрее состарюсь!..       Книга оказалась небольшой, в мягкой бледно-желтой обложке.       — Что? Ты думал, будет толще? Нет уж, милый, подобные подвиги уже не по мне. Зато посмотри!       Обложка была вызывающей до неприличия. На переднем плане, занимая почти все пространство, был изображен юноша — светловолосый, бледный, с тонкими, изящными чертами лица. Он стоял на песке, полуобнаженный с издевательски-пышным алым бантом — то ли обрывок паруса, то ли шейный платок, каким денди подчеркивали обыкновенно белизну воротника, такие тонкости Костас уже понимал. Тело юноши было выписано с той особой анатомической тщательностью: ключицы, ребра, легкая тень под скулами, беззащитный изгиб живота.       А за ним, из зарослей каких-то тропических растений — широких листьев, спутанных лиан, — выглядывало черное существо. Его тело покрывала то ли шерсть, то ли тени, положенные густыми, нервными мазками. Оно сидело на корточках, вцепившись длинными пальцами в ствол дерева, и пялилось на юношу, и во взгляде читался неприкрытый интерес.       — Мишель, — выдохнул князь. — Он определенно превзошел себя. Какой умница.       Он бегло пролистал книгу, сунул ее Костасу:       — Полюбуйся! Она иллюстрированная. А я пока прочту… — князь помахал письмом. — Ужасно любопытно, что я натворил уже на этапе издания.       Костас взял книгу осторожно, как брал когда-то дорогие княжеские вещи — боясь испортить. От обложки пахло типографской краской. Открыл на начале.       Первая иллюстрация изображала кораблекрушение. Огромная волна вздымалась над судном, что уже наполовину ушло под воду. Мачта сломана, парус сорван. Юноша — еще одетый, в белой рубашке, прилипшей к телу от воды, — вцепился в обломок доски, и лицо его, запрокинутое к небу, выражало не ужас, а скорее принятие судьбы.       Вторая иллюстрация — пробуждение на берегу. Юноша лежал на песке, а над ним склонялся дикарь и протягивал раскрытый кокосовый орех, и в этом жесте, очевидно неуклюжем, сквозила странная, но понятная Костасу забота.       Третья иллюстрация заставила задержать дыхание. Она была откровеннее предыдущих. Юноша лежал на животе, уткнувшись лицом в скомканный плащ, спина выгнута, пальцы вцепились в песок. Дикарь нависал над ним сзади, мощный, влажный, с напряженными мышцами, и в этом соединении двух тел, столь непохожих друг на друга, было что-то одновременно пугающее и завораживающее. Художник не постеснялся деталей: капли пота на смуглой коже, песок, набившийся в волосы, следы ногтей на бледных ягодицах.       Четвертая иллюстрация была спокойнее, но не менее соблазнительной: утро после. Юноша и дикарь лежали на песке, сплетясь ногами, точно два корня одного дерева. Светлая голова покоилась на темной груди, рука дикаря обнимала юношу за плечи — собственнически, но нежно.       Костас рассеянно почесал затылок.       — Нравится? — бросил князь из-за стола. — Мишель — очень талантливый господин. Если бы не его упрямство и порывистость, кто знает… Вот, послушай, — поправил очки. — «Дорогой мой Толь, рад получить от тебя вести и…» Нет, погоди, это неинтересно. Вот! «Если ты хотел скандала — ты его получишь. Я едва уговорил редактора взять твой текст. Он трижды перекрестился, дважды назвал меня сукиным сыном, я все посчитал. Сказал, что если нас не арестуют, то это будет чудо. С иллюстрациями вышло и того веселее. Гравер, которого я нанял, сперва отказался работать, потом прочел рукопись и запросил двойную плату. И я заплатил этому сукиному отродью. Ты просил не жалеть кошелька — я не жалел. Обложка вышла именно такой, как ты хотел. Книгу печатали малым тиражом. Часть экземпляров уже разошлась по знакомым — Серж был в восторге и ужасе одновременно, Матвей заявил, что это порнография и что он не подаст тебе руки при встрече, а Виктор сказал, что ты сошел с ума. Жди писем. Не знаю, что за акт художественного самоубийства ты устроил, но я был рад в этом поучаствовать. Надеюсь, ты в порядке. Обнимаю тебя, твой Мишель». Прелесть, да? Он бы тебе понравится. Мишель может казаться грубоватым, но он очень нежный. Здесь еще постскриптум. «Ванечка просил передать, что он теперь — твой должник. Боюсь, теперь он зазнается, и от меня уйдет окончательно».       Князь рассмеялся и поднял на Костаса озорной взгляд.       — Ну, что скажешь?       Костас покосился на книгу, потом князя.       — Это вы про нас написали? Или это опять ваше на «а»?..       Князь мягко улыбнулся.       — И не только про нас. Про всех, кто хоть раз делал так, как не положено.       Костас хотел было сказать, что такие вещи не положены вовсе — ни так, ни эдак, — но промолчал. Просто сунул книгу обратно князю.       — Не понравилось?       — Да почем ж я… вы почитайте, барин. Я пойму. Теперь-то почитаете?       Князь отложил письмо, снял очки и растер переносицу — привычный жест, означавший, что он собой ужасно доволен.       — Идем. На кровать. Я прочитаю тебе все. Специально для тебя. Ты заслужил.       Было и лестно, и грустно.       Костас не мог сосредоточиться на сюжете. Слова утекали мимо, оставался один голос. Мягкий, глубокий, с теми самыми обволакивающими нотами, которые он запомнил еще с первой встречи на вокзале. Князь читал, и грудь его мерно вздымалась и опускалась под тонкой тканью халата, движения его тела просачивались сквозь ткань, и было так хорошо и спокойно, что Костас закрыл глаза.       Кораблекрушение, песок, пещера, закат — все мелькало мимо, как волны за бортом парохода. Зато Костас слышал, как князь произносил слово «милый», чуть запинался на особенно откровенных местах, но тут же справлялся с собой и читал дальше. Как он смеялся, когда ему особенно нравилась какая-нибудь фраза.       Когда князь дошел до сцены на песке, Костас открыл глаза. Не потому, что сцена была откровенной, он уже видел иллюстрацию, а потому, что князь вдруг перешел на шепот. Костас почувствовал, как его рука, лежавшая на плече князя, сама собой погладила его по предплечью.       — Красиво. У вас голос красивый.       Князь задрал голову и посмотрел на него с удивлением.       — А рассказ?       — Рассказ тоже. Но голос больше.       Князь улыбнулся, покачал головой и снова улегся на его плечо:       — Это весьма грубо с твоей стороны. На будущее, всякому писаке или просто творческому придумцу важно, чтобы его нахваливали…       — На какое такое «будущее»? — спросил Костас, удобнее обнимая князя, перевернул страницу.       Сцена в пещере.       Низкий каменный свод, нависающий над двумя фигурами. Свет факела падал на них, выхватывая из темноты изгибы спин. Юноша сидел верхом на дикаре, запрокинув голову, и его длинные светлые волосы — художник сделал их чуть длиннее, чем на предыдущих рисунках, — струились по бледной спине. Глаза закрыты, рот, наоборот, чуть приоткрыт, и в его выражении лица читалось абсолютное самозабвение. Костас невольно облизнул губы.       Руки юноши лежали на плечах дикаря, тонкие пальцы вцепились в темную шерсть. Бедра разведены, и там, где тела соединялись, художник не оставил простора для фантазии. Ягодицы дикаря сжаты в усилии, пальцы впились в бледную плоть, оставляя следы.       Костас все рассматривал юношу и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Это было то самое выражение — то, что он видел каждую ночь на лице князя, когда тот, обессиленный, откидывался на подушку и шептал что-то по-французски, и глаза его закатывались, и весь он — обычно собранный, контролирующий каждое движение, — становился беззащитным, открытым, настоящим.       Костас кивнул на дикаря. Ему нравилось дикое существо. Нравилось, хотя художник придал ему обезьяньи черты: слишком длинные руки, слишком широкие ладони и стопы. Но все равно — в нем чувствовалась нечто светлое, что Костас знал за собой и чем гордился без лишних слов. Дикарь на картинке был ему понятен и близок.       Но юноша… Этот поэт нравился ему больше. Он провел пальцем по тонкой фигуре от лопаток к разведенным бедрам.       — Что, нравится? — спросил князь.       — Красиво. Особенно этот, — ткнул на юношу. — На вас похож.       Князь моргнул.       — На меня? — переспросил он. — Разве? Я не такой юный. И волосы у меня не светлые. И…       — Лицо, — перебил Костас. — Выражение. Когда вы… ну. Вот такое.       — Ты находишь меня красивым в такие минуты?       Костас пожал плечами.       — Кофе будете?       Князь рассмеялся, уткнувшись лицом в подушку.       — Буду, — ответил он, не поднимаясь. — И персики. И мед. И, наверное, еще что-нибудь. Ты ужасный человек, Костя. Ты сначала говоришь мне самую… — он запнулся, подбирая слово, лукаво постучал пальцем по подбородку, — …самую неожиданную нежность, а потом предлагаешь кофе. И что мне с этим делать? — он не дождался ответа. — Не хочешь, чтобы я дальше читал? Тебе не по нраву такая сказка на ночь в… а который час, кстати? Милый, с тобой я потерялся во времени…       Костас слушал привычный щебет, а сам следил, как изящные пальцы, теперь уже без перстней, нервно теребили уголок страницы.       — Славная сказка, барин. Только… вы мне наперед скажите, кончилась она чем?