Каникулы мадам Камелии

      …Воздух сгустился, напитался солью и тревогой, море дышало глубоко и редко, как зверь перед прыжком. Я сидел у потухшего костра и смотрел, как последний луч солнца уходил за горизонт, оставляя небо в прощальных синяках и кровоподтеках. Он пришел неслышно, я не заметил шагов, только вдруг почувствовал тепло его тела за спиной.       Обернулся.       Он стоял надо мной, заслоняя собой все вокруг, и в глазах его, темных как ночное море, горел тот самый огонь, который я видел прежде лишь мельком, и боялся назвать по имени.       Я протянул руку.       Он взял ее.       Ладонь у него была широкая, твердая, вся в буграх мозолей, не имеющая ничего общего с теми холеными, вялыми ладонями, которые я прежде держал в своих. Он притянул меня к себе, и я уткнулся лицом в его грудь. От него пахло солью, дымом и зверем. Я зажмурился и вдохнул этот запах полной грудью. У меня закружилась голова, как если бы мне вздумалось залпом опрокинуть в себя бутылку крепленого вина.       Он опустился на колени прямо в песок и потянул меня за собой. Мы легли рядом, и он начал трогать мое лицо — грубыми, шершавыми пальцами, с неожиданной осторожностью, как трогают что-то драгоценное и пугающее одновременно. Провел по лбу, по щеке, по губам. Я приоткрыл рот, и его палец скользнул внутрь, я облизал его, чувствуя на языке вкус соли и земли. Он выдохнул шумно, будто изумленно, и резко подался вперед, вжимая меня в песок всем телом.       Тяжелое, твердое, настоящее.       Я задохнулся. Не от тяжести, а от ощущения, что меня накрыли целиком.       Одежды на нас не было. Да и какая одежда в этом диком краю, где днем палило солнце, а ночью мы грелись у огня, прижавшись друг к другу. Его кожа была будто бронзовой в закатном свете, покрытая старыми розоватыми шрамами, как письменами на неведомом языке, они мне виделись совершенно восхитительными. Моя же кожа — белая, как рыбье брюхо, — казалась на его фоне мне неестественной и оттого стыдной. Я провел ладонью по его груди, и пальцы утонули в густой курчавой шерсти. Под его ладонями сам чувствовал себя голым вдвойне.       Он наклонился и поцеловал меня в шею, туда, где билась жилка. Не укусил, нет, просто коснулся губами, но я застонал. Этого оказалось достаточно. Он стал целовать меня везде: плечи, ключицы, грудь, живот, — и его губы ощущались жесткими, требовательными, но не злыми. Он словно пробовал меня на вкус. Я лежал, запрокинув голову на песок, и чувствовал, как все внутри плавится от этих простых и понятных ласк.       Он развел мои ноги легко, без усилия, и замер на мгновение, глядя мне в лицо. Спросил о чем-то на своем языке. Я не понял ни слова, но ответил. Кажется, я сказал: «Да».       Или: «Пожалуйста».       Или, может быть, просто назвал его по имени — не тем, которое придумал ему я, а тем единственным, которое было у него на самом деле и которого я не знал.       — Мой.       Он вошел в меня. Медленно, мучительно медленно, и я чувствовал каждый миг этого вторжения: горячего, твердого, неотвратимого. Он был огромен — во всех смыслах, — и мое тело, давно не знавшее мужской ласки, сопротивлялось ему, сжималось, дрожало. Но он не торопился. Он гладил мои бедра, шептал что-то, я не понимал слов, но интонация была нежной, похожей на колыбельную. И от этого становилось еще слаще, еще невыносимее. Я вцепился пальцами в его плечи и застонал в голос.       Он начал двигаться. Сперва медленно, осторожно, словно прислушиваясь ко мне, а потом быстрее, жестче, глубже. Я чувствовал песок под спиной, который набивался в волосы и скрипел на зубах. Чувствовал его запах, его жар, его силу, которая накрывала меня с головой. Я будто терпел второе кораблекрушение, но радовался ему.       Он излился, глухо зарычав, придавил меня всем весом. Я чувствовал, как горячее семя наполняет меня изнутри, и от этого ощущения — влажного, жаркого, животного — меня самого захлестнула волна экстаза. Я закричал, и излился ему на живот, не касаясь себя ни разу. Он замер, глядя на меня сверху, и вдруг улыбнулся торжествующей улыбкой хищника. Я хотел сказать ему что-то важное, но не нашел слов на его языке. Да и на своем тоже не нашел.       Мы лежали на песке, мокрые, обессиленные, и море лизало берег у наших ног. Он обнимал меня поперек груди. Я смотрел в звездное небо над нами и думал: вот так, наверное, и выглядит счастье. Без слов. Без обещаний. Без будущего. Только здесь и сейчас под огромным равнодушным небом…       Мишель закурил, не сводя глаз с рукописи, и только потом заметил, что поправляет штаны — машинально, рассеянно, как делал иногда после особо удачной натурной зарисовки Ванечки.       — Толь, ты рехнулся, — прошептал в пустоту.       За такое точно арестуют. Не за намеки, не за полутона, не за изящные экивоки, которыми полнились прежние рассказы Мадам Камелии. А вот за это — прямое, грубое, телесное, без единой фиговой фиги в кармане. Скандал выйдет такой, что князю уже не отсидеться ни в какой Ялте.       Мишель перевернул страницу. Потом еще одну. Дальше ему делалось жарче. Сцена в пещере, куда дикарь увел поэта от грозы, — Мишель читал, чувствуя, как внутри все закипает. Сцена на закате, когда они лежали в мелкой воде и волны накрывали их сплетенные тела…       — Или я рехнулся, — Мишель покрутил рукопись.       Это было не похоже ни на один из тех аккуратных, эстетских текстов, которые он иллюстрировал десять лет назад для Мадам Камелии.       И это нравилось Мишелю до неприличия.       Он поймал себя на том, что уже загибал уголки страниц с особо выразительными сценами, — и тут же себя одернул.       — Черт-черт-черт…       Вскочил с кровати, перешагнул через пустые бутылки и принялся рыться на столе в поисках чистого клочка бумаги. Нашел! Кажется, оборот старого счета — «Плевать!» — и принялся лихорадочно записывать номера глав.       Образы вставали перед глазами как живые.       Тонкий белокожий поэт в изорванной одежде — нет, лучше без одежды, просто обрывок паруса на бедрах, — распростертый на песке, с лицом, запрокинутым к небу. И над ним — крупное существо. С длинными руками, с узловатыми пальцами, с темной шерстью на груди и предплечьях. Практически животное. Но не безобразное! Нет, в нем непременно должна ощущаться своя, диковинная красота. Мощная челюсть, широкий нос, глаза, в которых больше ночи, чем света.       Мишель схватил огрызок карандаша, придвинул к себе картонку. Сначала — контур. Потом — тень. Потом — движение: как рука дикаря ложится на грудь поэта, как пальцы вдавливаются в белую кожу, как смуглое бедро вклинивается между бледных ног…       Мишель и не услышал, как хлопнула входная дверь.       — Господи! Я ору-ору! Ты чего не отзываешься? Уснул, что ли?! Я тут вино несу, а он…       Ванечка осекся, застыв на пороге.       — Ой, — сказал уже совсем другим тоном. — Ты работаешь?.. Молодец какой.       Мишель поднял на него взгляд — Ванечка попятился. Видно, получилось страшно. Мишель знал за собой такую особенность: в порыве музы он бывал прямым до грубости, так что иные модели его побаивались. Можно было бы встать, спокойно объяснить, но в момент творческого зуда меньше всего хотелось тратить время на пустую болтовню. На столе горела лампа, вокруг валялись изрисованные клочки бумаги, на картонке уже проступали очертания двух фигур — одной большой, темной, и другой тонкой, белой.       — Раздевайся, — велел Мишель, поднимаясь.       — Чего? — Ванечка прижал бутылку к груди. — Ты выпил уже? У тебя заначка где-то?       — Раздевайся, — повторил Мишель и сам шагнул к нему, решительно берясь за пуговицы на сюртучке.       — Да погоди ты! — Ванечка попытался отстраниться, но Мишель уже толкал его к кровати. — Миш! Миша… Ты с ума сошел! У тебя руки грязные, фу! Пусти! Да что ты?..       Мишель не слушал. Он добрался до брюк Ванечки и рванул застежку.       — Не упирайся, сам же просил денег. Все, я в процессе. Мы будем мно-о-ого работать.       — Я разденусь сам! — рявкнул Ванечка и вырвался.       Он отошел в угол, за ширму с драконами. Оттуда помимо шороха раздавалось вот это Ванечкино, абсолютно шипение:       — Совсем спятил… среди бела дня… художничек…       А Мишелю было так хорошо. Он выстраивал в голове концепт: контраст, неприкрытая телесность. Античный канон и варварские черты. Черное и белое. И чтобы постепенно эти контрасты смешивались, дополняли друг друга… если поиграть с образами уже на этапе оформления обложки? Нужна какая-то переходящая, как флаг, деталь, чтобы ее провести через весь текст и шесть… Нет, девять… Нет, двенадцать иллюстраций.       «Типография с ума сойдет. Ничего-ничего, я скажу, кто платит. Пусть попробуют отказаться…»       — Эй! Все снимать?       — Все… хотя… Стой! — Мишель показал на красный галстук. — Оставь.       Ванечка вышел из-за ширмы, демонстративно прикрываясь: одной рукой поперек груди, другой — ниже живота, — и вид имел при том совершенно оскорбленный. Мишелю сделалось смешно.       До чего же он любил вот именно таких, характерных.       «И других любить заставлю, чтобы, черти, завидовали».       Оценивающим взглядом проскользил от щиколоток до макушки.       Прекрасно.       Белое тело, светлые волосы, на шее алел галстук, который Мишель тут же повернул узлом назад, так что шелк лег на лопатки, как развязавшийся бант.       — Ты прелесть, — и взъерошил Ванечке волосы.       — Эй! Я их укладывал!       — Идеально, — выдохнул Мишель, отступая на шаг. — Просто идеально.       Он был весел. Прости Господи, он был счастлив. И это без капли вина. Азарт пьянил куда лучше. Мозг работал, как заведенный, выдавал один образ за другим, и плевать, что будет потом. Мишель, признаться, толком не подумал об оплате. Сколько просить? Князь — порядочный человек, он не поскупится, да и деньги нужны. Долги, аренда, материалы…       «…Ванечке на булавки».       Но ведь это так неинтересно! Мишель никогда не относил себя к внеземным рисовальщикам, которые питались светом от собственной лучезарности и рисовали ради чистого искусства. Нет, ему надо и пить, и есть, и желательно вкусно, и все же Мишель хотел верить, что он не просто салонный малевака, что он умеет удивлять.       «А с Толем мы всех доведем до удара».       — Ты рехнулся, — повторил уже вслух его собственную мысль Ванечка, зябко переступил с ноги на ногу.       — Совершенно точно. И тебе это нравится.       — Нет! Боже, как же меня угораздило… То ты лежишь и пьешь, то носишься с дикой физиономией. И я не понимаю, это горячка или вдохновение? Почему ты не можешь быть обычным?       — Потому что обычный — не твой типаж. Ну что ты? Замерз? Погоди…       Мишель подхватил Ванечку, уложил на кровать, зацеловывая в шею, в ключицы, в плечи, сминая ладонями бедра, — так, что у Ванечки быстро перехватило дух и возражения застряли где-то в горле.       — Ты будешь самый известный, — шептал Мишель между поцелуями. — Самый скандальный. Весь Кузнецкий мост будет стоять на ушах. Все эти Соболевские удавятся, а их амуры превратятся в уродливых жабят. Я нарисую тебя так, что про тебя будут писать все.       Ванечка растаял.       — Ну ла-адно…       Он всегда таял от комплиментов. Пока что. Мишель догадывался, что еще полгода-год, и такие трюки с ним больше не пройдут, но сейчас Ванечка расслабленно вытянулся на простыне, закинул руки за голову, красуясь. Спросил уже совсем другим, мурлыкающим тоном:       — А что мы хоть рисуем-то?       — Ты у меня поэт, которого выбросило на берег. Кораблекрушение. Дикий остров.       — Поэт? — Ванечка наморщил нос. — Идиот какой-то. Зачем он туда поперся?       — За вдохновением, — Мишель осторожно отполз, сел возле кровати. — Не шевелись. Вот так. Нет, бедро выше. Еще выше. Вот. Замри.       Ванечка послушно выпятил бедро, но через секунду капризно прикрылся ладонью.       — А что потом?       — Что потом?       — Ну, потом. В рассказе… Что с этим дураком-поэтом дальше?       — Потом его находит дикарь. Спасает. Выхаживает. Они живут вдвоем. А потом…       Мишель замолчал, отвлекшись на рисунок. Уж очень выразительным получился изгиб бедра, еще тень под ключицей… потом линия алого галстука на тонкой шее. Он уже почти забыл о Ванечке — вернее, помнил о нем только как о модели.       Тот легонько тронул его босой стопой.       — Ми-иш, а дальше чего?       — Дальше… его находит дикарь, — рассеянно повторил Мишель, не поднимая глаз. — И любит.       — Прямо любит?       — Прямо. На песке. И в пещере.       Ванечка приподнялся на локтях. Его глаза, огромные, блестящие тем особым блеском, какой появлялся у него только в минуты крайнего любопытства или возбуждения, жадно уставились на Мишеля.       — А так можно писать?       — Боишься?       Ванечка пожал плечами — движение вышло по-кошачьи ленивым.       — Немного. Но это будоражит, — и вдруг очаровательно улыбнулся. — Если что, я скажу, что грамоте не обучен и ничего не знал. И во всем ты виноват.       Мишеля это заявление ничуть не обидело, наоборот, как-то позабавило. А что? Молодой светлый юноша должен разменивать свою красоту и молодость ради какого-то художника?       «Нет уж. Юность должна быть свободна и беспутна, потому что а когда еще? Любишь — отпусти. А то еще превратишься в какого-нибудь Соболевского. Устроил себе розарий и гниет в нем, старая гадина».       Так что, нет, слова Ванечки не задели, к тому же его стопа скользнула выше и коснулась Мишеля между ног.       — Ми-иш, а ты мне почитаешь? Ну… чтобы я вжился в образ. Мне теперь ужасно любопытно, что там за дикарь. Ты мне… покажешь?       Мишель отложил карандаш.       — Ты же хотел денег, — напомнил.       — И хочу. Но вживаться в образ тоже надо. Это профессионально, — Ванечка снова улыбнулся, на этот раз еще шире, еще наглее. — Ну так что, дикарь? Покажешь мне песок и пещеру? А я пока… попозирую. Ближе.