Каникулы мадам Камелии

      В Москве, в районе Хитровки, на пятом этаже доходного дома, который помнил еще допожарные времена и кренился набок, как пьяный извозчик, располагалась мастерская Мишеля, сегодня она представляла собой особенно унылое зрелище. Мольберты стояли в три ряда, как надгробья на заброшенном кладбище, и на всех — начатые и брошенные холсты: где-то только подмалевок, где-то уже пятна цвета, а где-то — почти законченный портрет, которому не хватало лишь пары штрихов, но который, как и все в этой мастерской, был забыт и заброшен. На полу валялись краски, немытые киски торчали из глиняного горшка, похожие на окаменевший букет. В углу высилась армада из пустых бутылок — в основном дешевого красного, но попадались и зеленые, из-под мозельского, которое Мишель пил, когда водились деньги. Денег не водилось давно.       Кругом пахло скипидаром, пылью и чем-то сладковато-гнилостным — возможно, остатками завтрака трехдневной давности, которые так и не были убраны со стола. Проверять не хотелось.       Мишель лежал на кровати — широкой, продавленной, с железными шишечками на спинке, — и смотрел в потолок. Потолок был в трещинах, и одна из них напоминала профиль Наполеона. Или свиньи. Зависело от того, сколько выпить. Мишель не пил с прошлого вечера, и сейчас ему было до тошноты отвратно. Голова гудела, как колокол на Страстном, во рту стоял вкус меди, а в груди ворочалась глухая, привычная злость — на погоду, на безденежье, на дурака-заказчика, который не заплатил за портрет жены, потому что жена вышла «недостаточно похожей», хотя была похожа до неприличия, просто заказчику не понравилось, что Мишель изобразил ее с тем выражением лица, с каким она смотрела на него, а не на мужа. Правда в живописи вообще плохо продавалась.       Но хуже всего было то, что по комнате, спотыкаясь о разбросанные вещи, уже метался Ванечка.       Ванечка, он же Жан-Батист на афишах, он же просто Ванька в постели, был музой и прелестью двадцати трех лет, с лицом херувима и нравом базарной торгашки. В прошлом — танцовщик в частном театре, откуда его выгнали за то, что он разбил бутылку о голову антрепренера (антрепренер, конечно, гад и заслужил). В настоящем исправно исполнял обязанности модели Мишеля.       Длинная шея, ключицы, которые просились под кисть, огромные глаза в пол-лица и чудесный рот, который то и дело кривился в язвительной усмешке…       Сейчас этот рот орал.       — Ты! Ты опять все пропил! Я вчера своими глазами видел, у тебя было пять рублей! Пять! Ты говорил — на холсты! Где холсты? Где?       Профиль Наполеона-свиньи насмешливо щерился.       — Где холсты, я тебя спрашиваю?! — Ванечка подскочил к кровати и для убедительности пнул ножку. Кровать жалобно скрипнула.       — Кутнул, — ответил Мишель, не меняя позы.       Лицо Ванечки исказилось той особенной, базарной яростью, которая всегда немного пугала и одновременно восхищала Мишеля — так хороша она была в своей первобытной непосредственности. Очевидно, раньше бы Ванечка полез драться. Где-то в той, прошлой босоногой жизни. До того, как его отобрали в танцоры.       — Ты рехнулся?! — он всплеснул руками, и широченные рукава его японского халата взметнулись, как крылья раненой цапли. — Ты обещал вывести меня в свет! Ты обещал, что я буду блистать! Где свет? Где блистать? Я тут сижу и прислуживаю тебе, как сиделка!       Ванечка схватил со стола пачку писем и с размаху швырнул в Мишеля.       — Вот твоя корреспонденция! Читай! Может, там есть хоть одно порядочное предложение.       Мишель не пошевелился. Письма лежали у него на груди, на животе, в ногах и не внушали ни капли вдохновения.       — Почему другие художники работают? — продолжал кипеть Ванечка, расхаживая по мастерской и пиная все, что попадалось под ноги. — У всех есть заказы. Все живут как люди! А ты? Ты как скот!       Мишель, наконец, перевел взгляд с потолка на Ванечку. Тот стоял посреди комнаты, запыхавшийся, разрумянившийся, по-своему хорошенький.       — Потому что писать портреты для гостиных — это мор-фий, — заговорил он флегматично, переворачиваясь и стараясь занять удобное положение. — Вроде бы легкие деньги, приятно, баюкает. Но через три картины тебе это надоедает. Через пять ты чувствуешь, что тупеешь. А через десять уже не хочешь жить. Ты же не хочешь, чтобы я стал еще и морфинистом?       Ванечка закатил глаза:       — Я хочу денег! — и от бессилия топнул. — Денег, Мишель!       — Можешь вернуться в театр, — лениво предложил Мишель. — Дрыгать ногами перед старыми пердунами. У тебя отлично получалось. Особенно левой.       Ванечка, издав короткий горловой звук, похожий на рычание, сорвал с себя халат и с размаху швырнул им в Мишеля. Ткань накрыла с головой — шелк пах табаком, дешевыми духами и еще чем-то, что всегда сводило Мишеля с ума.       — Ищи работу! — донеслось снаружи шелковой пелены. — Или я ухожу к Соболевскому!       А вот это новость.       Мишель стащил халат с лица и невольно нахмурился. Ванечка и раньше грозился его покинуть, но конкретное имя прозвучало впервые.       Петр Соболевский, салонный портретист с усиками, как у фокстерьера, и талантом, сопоставимым с талантом маляра-вывесочника.       Мишель прищурился:       — Стало быть, Соболевский?       — Да, почему нет?       — У Соболевского и без того достаточно амуров. Куда ему еще один? С твоими аппетитами?       — Да? У него, между прочим, три заказа от Купеческого собрания и персональная выставка в июне! — парировал Ванечка, подбоченившись. — Он своих амуров любит и балует.       Мишель сел на кровати. Боль переместилась в затылок и потянула вниз.       — Любить там нечем, душа моя. У Соболевского все давно к черту отвалилось от французки. Ты можешь поискать, если тебе себя не жаль. Тут хозяин — барин, как говорится…       Ванечка поморщился и, обиженно фыркнув, выскочил из комнаты с такой скоростью, что Мишель чуть не рассмеялся. Но смех застрял где-то в горле. Потому что он понимал, Ванечка не молодеет. Ему исполнилось двадцать три, и в его мире это был уже почти предельный возраст. Еще пара лет — и херувимское личико начнет терять свежесть, ключицы перестанут так трогательно выпирать, и ни один Соболевский, даже в сильном подпитии, не захочет рисовать его в образах греческих мальчиков. Ванечке нужно было внимание — сейчас, немедленно, пока он еще хорош. И ведь именно Мишель дал ему попробовать на вкус это ощущение всеобщей любви. После серии прошлогодних модных картинок с Ванечкой в главной роли, его начали узнавать, приглашать в салоны, интересоваться.       Мишель чувствовал ответственность. Но еще больше он чувствовал похмелье.       — Ваня-а, — позвал он примирительно.       — Чего тебе?!       — Ты уходишь?       — Да, черт возьми!       — Будь ангелом, купи мне вина.       — Катись к черту!       Мишель вздохнул. Вот зачем он любит характерных? С ними всегда полно хлопот. Сцены, истерики, проклятья в спину и внезапные возвращения в три часа ночи с мокрыми от слез глазами. А потом сцены примирения, наутро исполосованная ногтями спина, которая ноет не один день, напоминая о приятности взрывного нрава.       — М-да…       Мишель потер виски и потянулся к письмам. Он начал перебирать конверты, лениво пробегая сонным взглядом по адресам.       Счет от колониального магазина. Напоминание о кредите от Абрикосова. Записка от Красовского — зовет в гости, значит, опять будет просить денег, а не предлагать заказ. Предложение написать портрет жены от какого-то купца из Замоскворечья. Сто пятидесятое по счету.       Записка от приятеля из МУЖВЗ — зовет на выставку. Может быть. Не сегодня.       Решительно не хотелось ни-че-го. По крайней мере, ничего из этого.       И вдруг толстый конверт. Мишель взвесил его на ладони, чуть помедлив, вскрыл. Внутри лежала стопка листов — рукопись, судя по всему, — и сложенное вдвое письмо от руки. Он сразу узнал почерк.       «Милый Миша!       Пишу тебе из Ялты, куда меня занесла судьба, усталость и совершенная невозможность оставаться в Москве. Здесь синее море, кипарисы и ветер, который пахнет солью.       Как твое вдохновение, друг мой? Не хворает ли? А ты сам? Я знаю, московская весна коварна, а твой образ жизни, при всей его поэтичности, не способствует укреплению здоровья. Надеюсь, ты хотя бы иногда потребляешь что-то кроме вина и табака. Такая диета не красит никакого мужчину, поверь, даже очень талантливого.       Я к тебе с просьбой. Вернее, с двумя. В конверте ты найдешь рукопись, это рассказ, который я успел здесь набросать. Вещица скандальная и телесная. Называется «Цветы в песках». Не спрашивай, я не терплю придумывать названия. Ты такое любишь. Будь так добр, передай рукопись в издательство. Я знаю, ты, в свою очередь, терпеть не можешь деловых визитов, но я доверяю тебе и особенно твоему вкусу. Ты будешь дивным посредником, я уверен. Пусть печатают под привычным псевдонимом, разумеется. Все расходы я беру на себя, в том числе за твои подорванные нервы от общения с редакцией…»       Мишель отвлекся от письма, проверяя конверт еще раз. Присвистнул. Отель «Россия»! С другой стороны, князь никогда не мелочился и, пожалуй, на его месте Мишель поступил бы так же: если уж бежать от скандала, то с комфортом.       Да-да, он слышал про всю эту нехорошую историю с секретарем — Александр, кажется? — но был далек от пересудов. Сплетни московских теток, которые смаковали подробности чужой беды точно самое дивное лакомство, были ему совершенно безразличны. Мишель считал, что князь ни в чем не виноват. Так вышло. Люди влюбляются, расходятся, умирают. Особенно молодые. Особенно те, кто принимает все слишком близко к сердцу. То ли дело его Ванечка… Мишель думал даже написать князю по этому поводу — выразить соболезнования или что там полагалось в таких случаях говорить, — но потом решил, что самым человечным с его стороны будет просто промолчать.       Мишель вернулся к письму.       «… и вторая просьба: мне нужна обложка. И несколько иллюстраций. Я знаю, ты сто лет не иллюстрировал книг, но прошу… Только ты сможешь передать то, что я хотел сказать. Что-то дикое, необузданное, живое. Там есть сцена на песке, и еще одна — в пещере, и еще одна — на закате. Ты поймешь, когда прочтешь. Я втягиваю тебя в чудовищную авантюру, но мне кажется, что тебе чего-то подобного тоже не доставало.       За все, разумеется, заплачу. Цену назначь сам, не щади мой кошелек. Все можешь отдавать сразу в редакцию, не жди от меня правок. Я же уже хвалил твой вкус сегодня?       Прошу, когда все будет готово, отправь мне экземпляр… Понимаю, это уже третья просьба, но ты же такой милый, Миша!       Не знаю, когда вернусь. Пока не хочу думать об этом. Обнимаю тебя, мой дорогой. Береги себя и свое капризное вдохновение.       Твой Толь»       Мишель почесал затылок. Иллюстрировать князя он любил… лет десять тому назад. Тогда это было в новинку, тогда они оба были моложе, свежее. Все эти томные юноши, искушенные господа, что учат их жизни и премудрости в тонких чувствах… Все это казалось мило, щекотало нервы и хорошо читалось. Хватало намеков и полунамеков, просто вида полуголых мужских тел напротив текста Мадам Камелии было достаточно, чтобы вызвать всплеск обсуждений в узких кругах. Но с тех пор Мишель отошел от книжной графики. Ему стало тесно в рамках чужого текста. Хотелось своего — большого, масштабного, может быть, даже исторического. И потом какой смысл кого-то удивлять загадочными позами, когда вовсю продавались порнографические картинки с кем угодно и как угодно?       Мишель почувствовал теплое дыхание над ухом.       Ванечка, забыв про обиду, опирался ему на плечо и бесцеремонно разглядывал письмо.       — Чего пишут? — спросил он, пытаясь разобрать хоть что-то в летучем княжеском почерке.       Читал Ванечка скверно, по складам, и только печатное, но порой Мишелю чудилось, что однажды его любопытство пересилит лень, и Ванечка зачитает сам, лишь бы узнать что-нибудь эдакое.       — Это Толь. Князь Горчаков. Помнишь его?       Ванечка аж подпрыгнул.       — А как же! Такой изысканный, такой богатый господин! С этим, как его… с мундштуком. И духи у него были — боже мой, я таких духов никогда в жизни не нюхал! Он еще смотрел на меня так… Как на картинку.       Мишель вздохнул. Ванечка помнил всех красивых мужчин. Особенно богатых.       — С ним же был сканда-ал, да? — Ванечка всегда произносил это слово с небывалым смаком. — Там секретарь его… то ли повесился, то ли застрелился. Во всем обвинил князя. Или нет… оставил записку, чтобы его не винили ни в чем, но князя все равно хотели казнить…       — Вань, какой казнить? Ты дурной?       — Ну а что тогда с вами?..       — С нами, — Мишель выразительно посмотрел на Ванечку. — Статья уложения о наказаниях: «Мужеложство». Лишение прав на состояние и ссылка… на поселение.       — О-ой. Ну это хуже казни, — Ванечка обхватил Мишеля за шею руками и требовательно тряхнул. — Ну-у? А что он говорит? А почитай! А расскажи! Он даст тебе работу?       — Да. Просит его иллюстрировать!       — О, это за-ме-ча-тель-но. Это будет новость! Все будут говорить!       — Пусть говорят, — отрезал Мишель. — Мне нет дела.       — Но ведь интересно же! — не унимался Ванечка. — Ми-иш, а он правда сбежал? Из-за полиции? А что в записке было? А его отправят?..       — Ваня, — перебил Мишель твердо. — Толь — мой друг. И я не собираюсь перемывать ему кости только потому, что тебе маловато сплетен. Имей уважение. Если не ко мне, то… к изысканным и богатым. Угу?       Ванечка надулся, но ненадолго. Практическая сторона дела быстро взяла верх.       — И что? Ты возьмешься? Это же деньги, Мишель! А если понравится — может, еще закажет? Может, мы наконец поедем в Ниццу?       — До Ниццы пока далеко, — Мишель скинул цепкие ладони Ванечки и устроился обратно в кровати. — Для начала надо прочесть.       — Так читай, — Ванечка нетерпеливо толкнул его в плечо.       — Погоди, не тормоши, я же… я болею.       Ванечка вздохнул.       — Ладно, — сказал он, забирая халат. — Так и быть. Я принесу вина. Но ты начинаешь работать. Сразу же. Как только я вернусь. Без отговорок, без «у меня нет вдохновения» и прочих глупостей.       Он прошел в угол, где за ширмой, расписанной драконами, помещался его гардероб, и начал одеваться. Мишель следил за ним с кровати — лениво, с тем особым удовольствием, которое всегда доставлял ему вид наряжающегося Ванечки. Тот занимался своим туалетом, почти как священнодействовал: сначала долго выбирал рубашку, сверху накидывал жилетку, потом втискивался в узкие брючки, повязывал шейный платок — ярко-алый, шелковый, тот самый, который Мишель подарил ему .на Пасху.       Ванечка приблизился к кровати, смачивая виски одеколоном, до того хорошенький — Мишель подумал, что Соболевский точно бы его украл — наклонился и вдруг, прежде чем Мишель успел что-либо сообразить, прикусил его за ухо — легко, кокетливо, едва коснувшись зубами мочки. Пальцы его при том скользнули под рубаху Мишеля, прошлись по груди, по ребрам, задержались на животе — нагло, собственнически.       — Ми-иш, — прошептал он, обдавая мускусом, — а денег-то твой изысканный Толь заплатит много?       Мишель шлепнул его по бедру — не больно, но достаточно звонко, чтобы Ванечка взвизгнул и отскочил.       — Много. Если ты перестанешь меня отвлекать и дашь наконец прочесть рукопись.