Каникулы мадам Камелии

      Однажды утром — дело шло уже к началу второго месяца — князь проснулся раньше обычного. Солнце только вставало, и в номере ощущалась прохлада, несмотря на лето. Он, зябко поерзав, приподнялся на локте, посмотрел на спящего рядом Костаса. Тот лежал на спине, раскинув руки, и во сне его суровое лицо разгладилось, стало моложе и беззащитнее. Разглядывая складку между чуть сросшихся бровей, князь вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри что-то дрогнуло.       Ему не хотелось уезжать.       Ялта, начавшаяся как бегство от вины, памяти и пересудов, вдруг обернулась чем-то совершенно иным.       Убежищем?       Тихой гаванью.       Местом, где можно было не притворяться. И человек, спящий рядом, — этот дикий, неотесанный, удивительный, милый, — был чуть ли не главной причиной, по которой убежище ощущалось домом.       Князь осторожно, чтобы не разбудить, провел кончиками пальцев по темным волосам на груди Костаса и едва слышно вздохнул.       — Что же ты со мной делаешь.       Тот, к счастью, не ответил. Перевернулся на бок.       В груди все заныло.       Что делать?       Князь снова ошибся. Нет. Не так. Ошибся — это когда не нарочно, а он осознанно пошел по многолетнему сценарию. Новое тело. Красивое, молодое, чтобы, как вурдалак, присосаться к нему и продлить иллюзию собственной живости. Он читал Костасу повесть Алексея Толстого, тому очень понравилось.       — Я только, барин, не втолкую, а чего эти самые… чего они своих любимых жрут? Не лучше там вот разных пришлых? Или чужака.       — Милый, это аллюзия…       — А?       — Метафора…       — Не. На «а» слово больше понравилось.       — Господи, с тобой невозможно. Это как в жизни, понимаешь? Есть такие вурдалаки и в жизни, кто питается силами других. Не через кровь. А словами. Иногда просто своим присутствием. Порой невольно. Как бы по своей природе. Они могут и страдать от этого. А еще вместе с ними страдают их близкие. Самые близкие. Понимаешь?       — Понимаю. Вы не вурдалак.       — Я этого и не говорил.       — Но собирались. Но вы не вурдалак. Вы богомолец. И языком не щелкаете… Но сосете недурно.       Костас всегда так делал. Сперва говорил нечто непозволительно личное, а потом тут же сдабривал слова пошлостью, которую князь позволял и, стыдно признавать, по-своему ждал.       Телесная близость была, конечно, важна. Князь не обманывался на этот счет — он слишком хорошо знал себя, чтобы поверить в то, что его тянуло к Костасу исключительно душевно. Нет, тело тоже имело значение. И еще какое. Он быстро пристрастился к этому новому, пьянящему чувству: когда им овладевали почти без спроса. Почти — ключевое слово. Потому что Костас никогда не вредил ему. Ни разу. Ни единым движением, ни единым словом. Он был огромный, сильный, порывистый и временами пугающе страстный, но вся его звериная мощь обрушивалась на князя так, что тот не чувствовал ни боли, ни страха — только томительное, сладкое бессилие, когда как бы ни упирался в пушистую грудь, у него не выходило сдвинуть ее от себя и на дюйм. И за это хотелось отблагодарить. Губами. Языком. Всем, чем можно.       В такие минуты князь особенно остро чувствовал, насколько они разные — и насколько это не имело значения. Вот он, дрессированный, с фарфоровой кожей и следами корсета на ребрах, приученный быть эстетическим наслаждением, опускался на колени перед бывшим кузнецом, который пах солью и железом. Лаская член с крупными венами, князь иногда поднимал голову, ловил взгляд Костаса — темный, затуманенный, — и выпускал его изо рта ровно на секунду, чтобы спросить с усмешкой:       — Я не хуже Степана?       Костас на мгновение терялся — князь видел, как дергался кадык на его покрасневшей шее, — а потом выдыхал хрипло:       — Плохая шутка…       — А когда ты шутишь, тебе нравится.       — Вы лучше. Намного.       — Вот и славно, — князь облизывался и снова наклонялся.       Он никому не рассказывал о том, что у него появился свой Костас. Впрочем, а кому? Этим его московским теткам и прочей разряженной братии? Вздор. Они ничего не поймут. Вернее, поймут ровно так, как им удобно: примут за очередную грязную сплетню, разнесут по столицам, добавят деталей, которых не было, и за глаза назовут князя старым развратником, который даже в ссылке не может удержаться от того, чтобы не совратить местное население.       Нет уж. Этого счастья он им не доставит.       Сестре? Боже избави. Бедная Лиза и так не отошла от известия, что ее горе-братец стал причиной чьей-то смерти — пусть и не прямой, но достаточной, чтобы она плакала и молилась за него каждый вечер.       И что он ей напишет?       «Дорогая, а я нашел себе греческого мужичка, он мне так нравится, что я провожу все время с ним одним. Мне не надо ни театров, ни салонов, ни встреч, только его. Его мне надо».       Нет. Невозможно. Сестра такого точно не заслужила.       Он вообще никому не мог рассказать. И от этого было одновременно горько и странно легко. Как будто то, что происходило между ним и Костасом, существовало в каком-то особом, герметичном мире — за пределами пересудов, писем и даже времени. Только море, горы, постель и они двое. И никто больше не знает. И никто больше не осудит.       Князь снова посмотрел на спящего Костаса. Тот по-прежнему лежал на боку, дышал ровно, губы чуть приоткрыты.       Что же ему теперь делать?       Наверное только то, что он умел.       Князь решил писать. Вернее, он это толком и подумать не успел, просто, накинув халат, выскользнул из постели к письменному столу и сел, подогнув под себя ноги, совсем не по-княжески, но сейчас не до манер. Отодвинул в сторону ворох писем — тех самых, где его жалели, развлекали, хвалили и оплакивали заживо, — и раскрыл бювар.       Чистый лист бумаги.       Серебряная чернильница.       Рука сама потянулась к бумаге. Князь подумал:       «Раз уж меня хотят сделать поводом для нового скандала, лучше принять эту роль с достоинством. Но на своих условиях».       Строчки побежали одна за другой — быстрые, неровные, почти без помарок. Князь писал и не замечал ничего вокруг: ни того, как солнце поднялось выше, ни как Костас проснулся и теперь изумленно наблюдал за ним с постели, приподнявшись на локте.       — Барин, а чего вы делаете?       Князь не обернулся.       — То, что меня всегда успокаивает. Выдумываю.       Костас поднялся, подошел — неслышно, босиком по ковру — и попытался заглянуть через плечо. Князь, почувствовав его присутствие, выставил вперед руку, отодвигая его.       — Не подглядывай.       — Я все равно ничего не понимаю вашим почерком, — Костас взял его за запястье и поцеловал пальцы, испачканные чернилами. — О чем хоть пишете?       — Сам не знаю. Но должно получиться ужасно. И я этому рад.       Костас помялся на месте, не выпуская княжеской руки.       — Завтрак?..       — Кофе. Только кофе. И еще папирос. Купи, будь добр. Это моя нормальная рабочая диета.       Князь писал интуитивно, без плана. Он и раньше работал без набросков, не выстраивал композицию заранее, не обдумывал героев — те приходили сами, как бы являлись в табачном дыму. Сам процесс был для него глубоко интимным, когда на него накатывало вдохновение, князь делался тихим и отстраненным.       Он сидел за столом с раннего утра до поздней ночи. Дымил папиросы, одну за другой, пил только кофе, а к вечеру, когда строчки начинали плыть перед глазами, подливал немного коньяку.       Костас хмуро носил тарелки с едой и уносил их почти нетронутыми обратно. Завтрак стыл на подносе, обед сменялся ужином, а князь едва притрагивался к еде — так, отщипнет кусок хлеба, рассеянно пожует и снова за текст. Больше не хотелось. Костас ворчал. Ставил тарелку на стол поверх разбросанных листов, загораживал чернильницу. Князь поднимал на него отсутствующий взгляд и коротко целовал в щеку.       — Потом, Костя. Потом.       — Вы так с голоду помрете.       — Какой вздор. Я живучий.       Костас тянул его к себе — вставал за спиной, клал ладони на плечи, наклонялся к уху. Князь на мгновение прикрывал глаза, откидывался на его грудь, но уже через минуту вновь сутулился над столом.       Странно.       Он и прежде сочинял всплесками — между романами и путешествиями, — но сейчас это больше походило на творческий запой. Князь засыпал без сил — прямо за столом, уронив голову на руки. Костас переносил его на кровать, раздевал, укрывал одеялом. Князь даже не просыпался. А утром — опять кофе, дым.       Костас стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрел, как князь, сидя перед зеркалом, расчесывает непривычную щетину — легкую, едва заметную, которую он прежде никогда не позволял себе отпускать.       — Оно вам надо? — спросил Костас однажды, унося очередную миску с персиками, нарезанными на куски, они уже успели заветриться с краев и приобрести какой-то неприятный, неживой блеск.       Князь провел по колючей щеке, поморщился.       — Надо.       — Вы там прославитесь? В Москве своей?       Князь рассмеялся. Откинулся на спинку стула и потянулся за папиросой.       — О, Костя, я и прославлюсь, и опозорюсь. Одновременно. Это будет так вульгарно, так… — он затянулся, подбирая слово, — вызывающе примитивно, что старые истории Мадам Камелии покажутся детскими сказками. Именно поэтому мне так нравится.       Костас нахмурился.       — О чем хоть история?       Князь выпустил дым через нос и посмотрел на Костаса долгим, изучающим взглядом.       — О юном поэте, который решил развеяться и отправиться в Африку, но потерпел кораблекрушение. Шторм выбросил его на дикий берег, одного, без вещей, без надежды на спасение. И о дикаре, который нашел его на песке. Спас. Выходил. Поэт не знал языка дикаря, дикарь не знал языка поэта, они жили вдвоем и общались жестами, обрывками фраз.       Костас, явно заинтересовавшись, махнул рукой:       — И чего дальше?       — А дальше, — князь стряхнул пепел, — они полюбили друг друга. Прямо на песке. Без шторок, без ужимок, без риска наткнуться на зрителей, которые обсуждают, кто с кем спал и кто кому изменил.       Костас шагнул ближе, заглянул в разбросанные по столу листы.       — А почитать?       Князь прикрыл страницы ладонью и вновь рассмеялся.       — Нет-нет! Не проси! Не сейчас. Когда все будет готово! Дай мне пару дней. Может, три.       Прошла неделя.       Князь встал из-за стола на рассвете. За окном едва серело, чайки только начинали кричать над морем. Он поднялся, шатаясь, сделал несколько нетвердых шагов к постели и рухнул прямо на Костаса, что перебрался ночевать к нему, чтобы вовремя подносить чашки и выкидывать окурки.       Костас тихо выругался, заворочался, обнимая и, кажется, проверяя уменьшившийся обхват талии.       — Пардон, — прошептал князь, уткнувшись лицом в его плечо. — Я больше не могу… Все.       — Что — все?       — Готово. Забери. На столе. И неси… пусть отправят.       Костас осторожно перевернул его, уложил на подушку. Князь даже не открыл глаз.       — Отправить пакет с рукописью, — пробормотал он. — Там адрес. Другу моему… художнику. Он сделает иллюстрации. И все, что нужно. Пусть отправят срочно. В лучшем виде… Ты запоминаешь?..       — Запоминаю.       — Какой ты умный, милый…       — А завтрак? — Костас натянул одеяло ему до подбородка. — Завтрак потом?       Князь слабо кивнул.       — Завтрак. И обед. И ужин. И бритву… Мне нужно подготовиться.       — К чему?       Губы князя тронула короткая улыбка.       — К скандалу. Будет весело.