Каникулы мадам Камелии

      Так и повелось. Утром Костас приносил завтрак и почту — письма больше не вызывали у князя того потрясения, что в первый раз. Костас ставил поднос на стол возле окна и, по настоянию князя, садился рядом. Они вместе ели, вместе курили.       Костас следил. Он вроде и понимал, что это не его ума дело, но каждый раз, когда князь усмехался над очередным конвертом, какой-то невыразимый импульс ударял в Костаса.       — Что там? — спрашивал он.       Князь улыбался, стряхивал пепел с папиросы и принимался зачитывать письма приятелей вслух, что делились с ним сплетнями и новостями из Москвы и Петербурга. Костас не понимал той далекой столичной жизни — она, хоть и была напудренная и разряженная, пахла для него… дурно. Приятели князя жаловались на болезни, на старость, на ветреность любовников, на собственную неверность. Последнего Костас не понимал особенно.       Однажды князь зачитал письмо от какого-то писаки — Костас не запомнил имени, — который буквально рыдал на бумаге, что изменил своему мужчине и теперь не мог жить, спрашивал у князя совета: как рассказать правду, ведь он так виноват? Князь прочел это с обычной своей полуулыбкой, но Костас нахмурился и отложил папиросу.       — Никак, — сказал он.       Князь поднял бровь.       — Что — никак?       — Никак не рассказывать. Он хочет облегчить себе ношу. Вывалить эту дрянь на невиновного и как бы разделить тяжесть. А не надо. Если любишь, но уже сел в лужу — затолкай эту свою правду глубоко и надолго. Страдай и терпи.       Князь слушал рассуждения Костаса всегда очень внимательно, кивал — медленно, задумчиво, — и обычно ничего не отвечал, что и не ясно было, соглашался он или же просто делал вид?       — Это от Димы, — говорил князь и читал про детские шалости.       Например, про то, как племянник поймал в саду лягушку, полюбил ее и хотел принести ее в дом, но сестра не позволила, про то, как он учился ездить верхом и уже не боялся взрослой лошади.       — До этого ему разрешали кататься только на пони.       Князь читал о семье с нежностью, и голос его звучал совсем иначе, чем когда он пересказывал письма приятелей.       Днем они гуляли. Князь, заметно окрепнув за прошедшие недели, предпочитал экипажу пешие прогулки. Он обожал спускаться к пляжу: узкая тропа меж кипарисов, шум гальки под ногами, соленый ветер с моря. Там он садился прямо на камни, подобрав полы костюма, и смотрел на воду. Просто смотрел. Иногда час, иногда два. Молчал.       Костас, к своему удивлению, не уставал и не раздражался. Раньше он бы уже давно заскучал, заерзал, но вместо этого он просто садился рядом и тоже смотрел. Только не на море, а на князя.       Тот изменился. Стал меньше пользоваться косметикой: только подводил глаза и рисовал родинку под скулой. Ни белил, ни румян, ни пудры, ни помады. И без всего этого он выглядел не хуже, а наоборот — как-то причудливо преобразился. Ожил. Очеловечился. Щеки порозовели от южного солнца и ветра, движения сделались менее жеманными. Он даже поправился немного — на пряниках с патокой, на медовых персиках и винограде, которые Костас таскал ему с рынка и испытывал необъяснимую гордость, когда князь принимал все подношения с шутками, мол:       — Меня будто кормят на убой.       Смешно? Конечно. Но Костас почему-то всерьез принимался объяснять, как именно откармливают животных и птиц перед забоем, а потом сам же и стыдился своих слов.       Костас пытался искать для князя более подходящие развлечения, чем прогулки с ним по Ялте. Не то чтобы ему самому хотелось смотреть на эти господские концерты или танцы, но ему казалось, что человек, привыкший к столичным салонам и театрам, не может вечно довольствоваться камнями на пляже и обедом за тридцать копеек. По утрам Костас спрашивал у администратора, какие намечаются мероприятия. Тот бодро принимался перечислять: концерт приезжего пианиста, кажется, из Вены; танцевальный вечер в курзале; театр оживших картин с античными сюжетами. Костас запоминал все — сложные названия, незнакомые имена композиторов, — и нес эти сведения князю с осторожностью, будто боялся расплескать по дороге, как кофе на подносе.       Князь слушал, склонив голову набок, но всегда отказывался. Деликатно, однако твердо.       — Не интересно, Костя. Спасибо, но нет.       Он вообще избегал любых знакомств. Объяснял это осторожностью: с его послужным списком лучше не напоминать о себе лишний раз. Чем меньше людей его увидит, тем меньше разговоров вокруг.       Поэтому они везде ходили вдвоем. Даже в ресторан. Князь специально выбирал столик на улице или в самом дальнем углу, подальше от общей толпы, чтобы устроиться вместе и не привлекать внимания. Они сидели за бутылкой вина или графином лимонада, курили, ели местную рыбу, смотрели на море. Порой князь развлекался тем, что показывал на приезжих и рассказывал, кто из них такой же, как он.       — Видишь того господина в сером? — говорил он, чуть понижая голос. — Пожилой, с тростью? Рядом с ним юноша, почти мальчик. Это не сын. И не племянник. Смотри, как юноша на него глядит. И как тот кладет руку на его ладонь. Чуть дольше, чем позволительно отцу.       Костас смотрел — и правда. Рука задержалась. Взгляд дрогнул. Мужчина что-то тихо сказал юноше, тот кивнул и зарделся.       — Вы их всех вычисляете?       — Не их, а нас. По многим признакам, — князь усмехнулся. — Знаешь, как говорится, рыбак рыбака.       — И много тут таких?       — Больше, чем ты думаешь. Ялта — курорт. Сюда едут отдыхать. И не только от душного города.       Костасу оставалось лишь дивиться и следить, чтобы никто случайный и совершенно точно лишний не полез знакомиться к его князю.       Костас следил.       Не то чтобы князь просил — он вообще редко просил о чем-то прямо, — но Костас видел: тот напрягался каждый раз, когда к их столику приближался кто-то чужой. Особенно если чужой был статный, обходительный и ароматный — из тех, кого князь признавал за своих. Такие подходили с особой, ленивой грацией, с заготовленной улыбкой, с фразой вроде «Простите, мы не знакомы, но я видел вас на набережной и не мог не…» — и Костас поворачивался вполоборота, загораживая собой князя. Бросал скучающим тоном, каким обыкновенно разгонял уличное хулиганье:       — Барин не желает компаний.       В первый раз мужчина опешил, пробормотал извинения и отошел. Во второй — высокий брюнет с тростью и наметанным взглядом — попытался заглянуть Костасу за плечо, будто не веря, что отказ исходил от самого князя. Костас качнулся в сторону.       — Я же сказал. Не желает.       — Послушай, любезный, — начал брюнет, повышая голос, — я не к тебе обращаюсь, а к твоему хозяину…       Костас перебил, разводя руками:       — А что ж вы меня браните? Вы это дело бросьте, я исполняю приказ и у-се. И вообще, не понимать отказов с первого раза и так себя вести — это муветон.       Брюнет осекся, побагровел, развернулся и ушел, не сказав больше ни слова.       Князь всегда молчал, когда на них вот так наваливались с предложениями знакомства. Никогда не спорил, следил, откинувшись на спинку стула, и на губах его играла самая очаровательная полуулыбка.       — Муветон. Надо же. Ты запомнил.       — От вас понабрался.       — Я польщен. Спасибо, Костя. Как ты их всех лихо.       Костас пожимал плечами, но внутри у него разливалось тепло. Он вновь брался за вилку и возвращался к рыбе, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но про себя отмечал: еще один, третий, четвертый — он всех развернет. К князю без спроса больше не подойдет никто.       По воскресеньям ездили в церковь. Даже специально невзрачно одевшись, князь умудрялся наводить шуму одним своим появлением. Костас видел: прихожане оборачивались, шептались, глазели. А князь словно и не обращал внимания. Привык? Проходил к боковому приделу, ставил свечу, крестился и стоял всю службу с прямой спиной, глядя на алтарь. Что важно, его не обижали. Видимо, местные воспринимали князя как залетную диковинную птицу — непонятную, но безвредную.       Костас всегда оставался в дверях, точно на страже.       После службы князь подходил к священнику — старому, седобородому, с узловатыми пальцами, — благодарил за проповедь и, кажется, о чем-то еще советовался. Костас не слышал, о чем именно. Можно было бы подойти ближе, спросить потом, как с письмами, — но Костас чувствовал: сюда ему хода нет. Не потому, что князь запретил, а потому, что это было уж точно чужое. Как там князь говорил?.. Интимное. И как бы Костас ни злился, ни ревновал, черт возьми, он не имел права туда лезть. Просто стоял и ждал, пока князь закончит, обернется к нему и с легкой улыбкой, будто бы вспомнив о его существовании, попросит:       — Поедем, Костя, домой.       Вот это «домой» — резануло своей неуместностью. Едва ли Костас мог бы всерьез считать место вроде «России» домом — слишком уж оно было богатое, слишком чистое, слишком чужое. Да просто слишком. Но вот спальня князя… спальня князя ему нравилась. Она пропитана фиалками, лимоном, табаком и еще чем-то, чему Костас не знал названия, но что пахло покоем.       А еще здесь была ночь. И князь звал его к себе.       Иногда одетым. Князь мог вдруг отложить книгу, снять очки — он надевал их для чтения, хотя страшно стеснялся, — и сказать:       — Костя, иди сюда.       Костас подходил. Садился рядом, и князь прижимался к его плечу, клал голову на грудь и затихал. Иногда они так и засыпали — в кресле, под лампой, с недочитанной книгой на коленях. Иногда князь поднимал голову и начинал целовать — медленно, лениво, будто пробуя Костаса на вкус. Тогда они перебирались на кровать, и все происходило почти так же, как в ту первую ночь.       Почти — но не совсем. Потому что теперь Костас знал, что делать. Знал, где князю приятно. Знал, когда нужно замедлиться, а когда — наоборот, поддать жару. Знал, что князь любит, когда его берут сзади, прижимая лицом к подушке, но не до конца — чтобы можно было дышать. Знал, что после князь любит лежать, раскинувшись, и чтобы Костас гладил его по спине, по бедрам, по узкой талии, которая теперь уже не казалась Костасу неестественной — просто другой.       Иногда князь звал его уже обнаженным. Лежал в кровати, откинув одеяло, и смотрел из темноты блестящими глазами. В такие ночи они почти не разговаривали. Костас просто раздевался и устраивался подле, и князь сразу приникал к нему всем телом — горячий, нетерпеливый, жадный до каждого прикосновения. Он мог целовать Костаса часами — не только в губы, а везде: в шею, в плечи, в грудь, в живот, в бедра. Костас лежал и чувствовал, как княжеские губы скользят по его телу, и думал, что это, наверное, самое лучшее, что с ним случалось в жизни. Не похоть — хотя похоть тоже, куда без нее, — а вот эта странная, благоговейная нежность, с которой князь касался его. Словно Костас был не просто мужиком, купленным на ночь, а чем-то большим.       А потом князь садился сверху — сам, без подсказок, — и начинал двигаться. Медленно, плавно, прикрыв глаза, но Костас знал — тот следит за ним из-под опущенных ресниц. Сам держал князя за бедра и смотрел, как белый торс выгибается в полумраке. В эти минуты князь напоминал ожившую мраморную статуя. Костасу нравилось такое сравнение, но вслух он бы никогда его не произнес. Во-первых, глупо как-то. Во-вторых, не до того. Князь стонал тихо, сквозь зубы, и иногда шептал что-то ласковое, Костас не всегда разбирал, что именно, но на всякий случай отвечал, мол, да-да, я тут, и мне тоже.       Утром Костас просыпался первым и лежал, обнимая князя поперек груди. Солнце ползло по ковру, море дышало за окном, а у него в руках был целый свой князь. Приятное чувство и какое-то незаслуженное, как если бы пришлось кого-то обокрасть. Иногда Костас уходил сразу, как просыпался. Поднимался осторожно, стараясь не разбудить князя, натягивал штаны и рубаху и выскальзывал за дверь — в свою каморку, к делам и остаткам приличий, которые он еще пытался соблюдать. Да, они спали вместе. Да, это повторялось почти каждую ночь. Но Костас понимал: это ничего не значит. Не должно значить. Князь приехал в Ялту отдыхать, лечить нервы и писать что-то там свое, а Костас был при нем с очень особыми поручениями.       Но иногда князь, еще толком не проснувшись, нащупывал его плечо и тянул к себе.       — Останься.       И Костас подчинялся, потому что кем бы он там ни был: слугой, проводником, компаньоном, Степаном местного разлива, — расстраивать князя не хотелось.       Тогда утро начиналось не с завтраков и писем, а с полусонных разговоров. Они лежали в смятых простынях, комната медленно, но верно наполнялась светом, и князь болтал — обо всем и ни о чем. О том, что в Ялте, оказывается, бывают дельфины. О том, что сестра в последнем письме прислала засушенный цветок из их сада. О том, что в Москве сейчас безлюдно, все разъехались по деревням и дачам, и оттого раньше лето в Москве ему не нравилось. Порой князь брал Костаса за руку и начинал разглядывать. Прикладывал свою ладонь — узкую, белую, с длинными пальцами — к его и сравнивал. Качал головой:       — Ты не представляешь, какое у тебя тело. Настоящее. Мужское. Я таким только любоваться могу.       — Вы тоже хороши.       — О, благодарю, мой милый. Ты очень добр, но мое тело совершенно искусственное.       Князь что-то рассказывал из своей юности. Как ему выводили волосы пемзой и воском — почти вместе с кожей, до кровавых ссадин. Как корсет, который Костас видел каждый день, был не прихотью, а многолетней привычкой. Князь еще с усмешкой добавил, мол, в Средние века, детям из знатных семей ломали ребра, чтобы талия была тоньше.       — Вам-то хоть не ломали? — уточнил Костас.       Князь на это лишь рассмеялся.       — Снова вы.       — Прости-прости, милый. Я это не над тобой, а над собой.       — А над собой-то зачем? Вы ни при чем. Это граф этот ваш все, а ведь вы князь.       — Спасибо, милый. На самом деле я ничем тебя не лучше, Костя. Ты — свободный человек. Всегда был свободным. А меня выдрессировали угождать более сильным мужчинам и сделали вот таким. Я не жалуюсь, пойми. Это плата за деньги и благополучие, которыми я сейчас располагаю. Я научился радоваться такой вот жизни. С другой стороны, а что мне остается? В конце концов, мне уже почти сорок. Нужно получать удовольствие от жизни как можно больше и чаще, пока я не состарился и не утратил остатки… остатки. Иначе мне придется платить за внимание. Не как тебе, а совсем. О. Это ужасно. Старики, что платят за юное тело. Я даже не знаю, как это делать. Не думай, что я хвастаюсь, но раньше приставали ко мне. И покупали меня. Как… как о таком просить? Вот как делал тот Степан? О, какое у тебя сердитое лицо. Я тебя обидел?       Костас слушал молча, и внутри у него закипала злость. Ему не нравилось, как князь говорил о себе: «сделали», «выдрессировали», «покупали». Ему хотелось возразить, но он не умел. Поэтому он просто притянул князя к себе, прижал крепко и поцеловал в висок.       Князь, очевидно, видел перемену в настроении Костаса и, легко касаясь его плеча, менял тон беседы. Говорил о чем-то легком, отстраненном или вовсе тянулся к книге на прикроватном столике.       — Хочешь, почитаю? — спросил он, перебирая корешки. — Тут есть один французский роман, ужасно глупый. Про маркизу, которая переоделась в мужское платье и сбежала в Алжир.       Костас кивал, не очень понимая, зачем маркизе бежать в Алжир и что там вообще интересного, но слушать князя ему нравилось. Тот читал хорошо — не монотонно, а с выражением, иногда отрываясь от текста, чтобы вставить замечание от себя или что-нибудь объяснить.       Однажды Костас его перебил:       — А почему вы свое не читаете?       — Тексты Мадам Камелии так просто не купить, милый. Они выходят малыми тиражами и разлетаются по подписке среди тех, кто знает, что ищет. А я с собой ничего и не брал. Смешно сказать, из предосторожности.       — Почему?       — Сам не знаю. Вдруг полиция? Зоркий таможенник? Случайный коридорный, который сунет нос в мой саквояж, и через неделю меня будет читать весь полицейский участок Ялты, — князь рассмеялся. — Ужасное самомнение, я знаю. Но я же возомнил себя преступником имперского масштаба. Хотя… будем честны, Костя, если им будет нужно, они все про меня найдут. Выходит, зря осторожничал… хотя… Да и хорошо, что не взял. Они все плохие.       Костас нахмурился.       — Как же плохие? Вы же про себя писали. Сами говорили.       — Думал, что про себя, — Князь посмотрел в окно. — А на деле — эстетизировал пакостные истории совращения и нелюбви. Чтобы такие, как я, читали и думали, что их жизнь — это тоже чей-то рассказ. А это все обман.       Он замолчал надолго, потом вдруг наклонился, устраиваясь на груди Костаса, бережно взял его за руки, направляя их, чтобы Костас обнял его.       — Я ни разу не написал правды, милый Костя. Лучше давай я почитаю про маркизу? Уверяю, там будет интересно.       Костас вроде и хотел возразить, что с маркизой — все тем более вздор и выдумка, но не представлял, как возразить правильно, чтобы не просто поспорить, а именно успокоить, но вместо этого еще крепче прижал князя к себе.       Князь замер. Потом вздохнул и уткнулся лицом в его плечо.