Каникулы мадам Камелии

      «Он как животное», — подумал князь, срывая с Костаса рубаху.       Мысль, прежде, может, вызвавшая бы у него брезгливость или, в лучшем случае, усмешку, ночью отозвалась горячей, томительной волной. Он вдруг понял, что хочет этого. Не утонченной игры, не жеманного флирта, не постельной акробатики, на которую были так изобретательны его столичные любовники. А простой, первобытной близости — без оглядки на приличия, без мыслей о том, как он выглядит со стороны. Князь хотел, чтобы этот пропахший морем и железом мужчина просто взял его.       То, что последовало дальше, меньше всего напоминало те аккуратные эстетские свидания, к каким привык князь в Москве. Там все происходило по заранее установленному плану: записка на надушенной бумаге, обговоренное время, приглушенный свет, неспешные ласки, паузы на папиросу и бокал шампанского.       Ночь с Костасом напоминала случку. С эдаким молодым, изголодавшимся зверем, что дорвался до добычи и не знал, что с ней делать.       Эти огромные шершавые ладони, которые накрывали его бедра целиком.       Эта широченная грудь, поросшая темными волосами, она придавливала князя к простыням так, что ребра трещали.       Этот рот — жадный, горячий, — он ни на секунду не отрывался от княжеской кожи. Костас словно ел его. По-настоящему, всерьез, как будто князь был и не человек вовсе, а что-то другое, тоже, наверное, зверь или птица. Безымянная, но, видимо… вкусная?       Князь смеялся — пьяно, счастливо, запрокинув голову на подушку. Смеялся от полноты ощущений, от абсурдности происходящего: он, чертов эстет, лежит под безграмотным кузнецом в гостиничном номере на краю страны и чувствует себя счастливее, чем когда-либо в столичных будуарах. Потом смех переходил во всхлипы — потому что Костас, сам того не зная, попадал в какую-то точку внутри него, что отзывалась ослепительной вспышкой, — и князь стонал, закатывал глаза.       Он кончил в первый раз — быстро, неожиданно для себя, почти без прикосновений, просто от того, что Костас заполнял его целиком, без остатка. Но Костас не остановился. Он, кажется, даже не заметил — просто продолжил двигаться, все в том же неумолимом ритме. От неожиданности и невозможности перевести дух князь едва не потерял сознание.       — Подожди… — прошептал он, хватая ртом воздух. — Подожди, я не могу…       Но Костас то ли не слышал, то ли слышал, но понимал по-своему — он зарылся лицом в шею князя, глухо зарычал и излился в него, горячо, обильно, и от этого нового ощущения влажного жара — князь испытал новый экстаз, выгнувшись дугой и вцепившись ногтями в напряженную спину.       В какой-то момент сквозь хмель князь даже испугался, что тело не выдержит грубых толчков, в которых не было никакой техники и никакого расчета, — только сила и молодость. И он, князь, — стареющий, хрупкий, — просто сломается под этим напором, умрет, как умирают птицы, попавшие в лапы неразумному детенышу. Тот и рад бы не убивать, просто не рассчитал немного и ой.       Костас нависал над ним — огромный, жаркий, мокрый от пота, — и его темные глаза горели тем самым огнем, что князь так часто описывал в своих рассказах, но, кажется, ни разу видел воочию.       — Еще, — просил князь непослушными губами, хотя тело молило о пощаде. — Еще, мой милый…       Где-то под утро князь перестал различать, где заканчивается одно соитие и начинается другое. Все слилось в один бесконечный, тягучий акт: горячее дыхание, влажная кожа, запах Костаса, скрипы, стоны. Удовольствие накатывало одно за другим, уже не принося облегчения, а лишь вытягивая остатки сил. Князь то проваливался в темноту, то всплывал обратно, обнаруживая, что Костас все еще двигается в нем.       Последнее, что удалось запомнить перед тем, как забыться окончательно: серый рассвет за окном, крик первой чайки и теплая, тяжелая рука Костаса на животе. Ладонь накрывала его целиком, от пупка до паха, и от этого жеста — собственнического, но нежного — почему-то было особенно хорошо.       А потом князь проснулся. И чувствовал себя невероятно спокойно.       «Удивительно, даже голова не болит».       Да, он опять натворил дел. Повел себя слабохарактерно — напился, полез целоваться к юноше моложе себя, уволок в постель. Все, что наговорил вчера, было до ужаса постыдным, но князь предпочел не мучить долгими извинениями ни себя, ни Костаса. Разве можно было исправить случившееся словами?       Чушь.       Тогда к чему они? И лишние терзания тоже.       Что сделано, то сделано.       «Восхитительно. Каким вы умеете быть двуликим, Анатоль Сергеевич. А с другой стороны, сейчас я, кажется, не сделал никому плохо. Да, смалодушничал, но, в целом, если откинуть мораль… о! Я делаю это прекрасно. Если откинуть мораль, все вышло вовремя и безобидно. Я мог бы написать злое письмо, мог нагрубить Косте, мог, в конце концов, сделать с собой что-нибудь дурное, а так… я повел себя ровно так же, как последние двадцать лет».       К тому же Костас смотрел на него так… так, как давно никто не смотрел. Не оценивающе, не с жадным любопытством, не с подобострастием и не с сочувствием. Костас просто ел князя глазами.       «И разве что не облизывался».       — Барин ходит в церкву? — в голосе Костаса проступила та дерзкая, но при том безобидная насмешка, что успела полюбиться князю.       — Не пойму, что тебя так изумляет. Ты разве не знал, что развратники — главные богомольцы? Думаешь, я не смогу переступить порог? Что меня испепелит молнией на входе?       Костас открыто рассмеялся, скрестив руки на груди. Красивая поза. Особенно учитывая, что он сидел перед князем по-прежнему голым.       — Барин — и богомолец. Чуднó.       — Отнюдь. Развратники вроде меня часто оказываются истовыми богомольцами. Это проверенная годами концепция. Согрешил — покаялся, красиво пострадал, с месяц походил с чопорным лицом, поупрекал всех приятелей в беспутстве, а потом снова карты, абсент и хорошенькие офицеры.       Костас нахмурился.       «Из-за офицеров?»       — Барин не такой.       — Ну, раз ты так говоришь…       — Барин, я серьезно.       Князь изумленно замер.       «Ну точно из-за офицеров».       — Есть такая история, — заговорил он, глядя в потолок. — про Марию Египетскую. Знаешь?       Костас покачал головой.       — Она была блудницей. Великой блудницей, самой развратной женщиной Александрии. Переспала с половиной города, совратила вторую половину и еще паломников на корабле по пути в Иерусалим. А потом — в один день — не сумела переступить порог храма, и что-то в ней переломилось. Она ушла в пустыню и провела там сорок лет, замаливая грехи. — Он помолчал, покусывая губу. — Я не собираюсь в пустыню, не бойся. У меня нет склонности к аскетизму. Но сочетание греха и святости… Оно странным образом притягательно. Ты совершаешь нечто запретное, а потом идешь туда, где об этом запретном говорят с амвона, — и чувствуешь себя… живым. Особенно живым. Понимаешь?       Судя по лицу Костаса, тот не понимал. он боднул князя в ладонь, вынуждая вновь прикоснуться к лохматый макушке, оскалился.       — Барину так понравилось?       Такая наглость. За такое можно и получить по губам, но вместо закономерного возмущения, князь испытал облегчение и что-то еще… совсем неясное.       «Ну и какие мне после этого офицеры?»       — Ладно, — Костас поднялся, разминаясь. — Отвезу. Если ноги держать будут.       Князь все детство и юность исправно посещал церковь. Не потому, что был особенно набожен, — скорее, потому что так было заведено. Мать, пока была здорова, водила его и сестру к обедне каждое воскресенье. Отец в церковь не ходил — говорил, что у него свои отношения с Богом.       «Ха. Можно подумать… какие там отношения? Вооруженный нейтралитет? Впрочем, как и со всеми. Отец никогда не умел ни с кем выстроить общение. Что уж говорить о Боге».       Князю нравилось в церкви: запах ладана, мерцание свечей, размеренный голос священника, который читал нараспев, даже необходимость долго стоять и не шуметь, пока сестра старалась его развеселить, — все это было невероятно уютным и успокаивающим.       В относительное безверие князь впал, сойдясь с графом. Тот не соблюдал ни постов, ни праздников, ни даже воскресений — для него все дни были одинаковы, и все они принадлежали ему. О Боге он говорил редко, но когда говорил — всегда с насмешкой.       — Мужеложцам глупо молиться, — объяснял он князю. — Тут что-то одно, мой милый. Или ты ложишься спать с именем Бога на устах, или с именем красивого юноши.       Сам граф, разумеется, выбирал второе. Всегда второе. И князь, глядя на него, постепенно перестал креститься на ночь.       Но все же и у графа наступали дни, а точнее ночи, когда вспоминать о Боге приходилось, это были ночи с приступами.       Князь особенно хорошо запомнил один момент, кажется, ночь с субботы на воскресенье.       Граф кричал, метался, бился головой о стену, пока не сбил лоб до крови, а потом вдруг затих и сполз на пол. Князь бросился к нему, хотел поднять, уложить в постель, но граф оттолкнул его и остался сидеть на полу — огромный, страшный, с кровавыми разводами на лице. Он раскачивался из стороны в сторону, обхватив колени руками, и губы его едва заметно шевелились.       — Что ты хочешь? — шептал граф, глядя в пустоту. — Что тебе еще от меня нужно? Разве я мало мучаюсь? Разве мало? Ты уже наказал меня за все. Что тебе еще? Отвечай. Отвечай, я спрашиваю.       И князь, глядя на него — раздавленного, жалкого, обезумевшего от боли, — вдруг понял: вера человеку нужна не для святости. Не для спасения души. Не для того, чтобы попасть в рай. Она нужна, чтобы не быть несчастным. Потому что несчастные люди, как прокаженные, разносят свое горе и делают несчастными других.       Граф был несчастен и сделал несчастным князя. Тому пришлось изрядно попотеть, чтобы наполняться радостью и любовью к жизни, чтобы никому не причинить вреда.       «Видимо, я делал недостаточно или вовсе не то. Раз я сделал несчастным Сашеньку».       Цепочка тянулась, звено за звеном, и единственным способом разорвать ее было — что?       «Не в пустыню же уходить, в самом же деле».       Князь не знал, верил ли по-настоящему. Не знал, слышал ли его кто-то. Но в церкви ему всегда становилось спокойно. А спокойствие было нужно ему сейчас больше всего на свете.       Князь перед поездкой оделся во все черное. Сюртук, жилет, брюки, даже галстук — ни единого светлого пятна, только серебро запонок тускло поблескивало в оконном свете. С трудом заставил себя не красить губы, несколько раз тянулся и каждый раз одергивал руку, стиснув зубы.       Костас был рядом, наблюдал, сидя на незаправленной постели. Голос подал лишь раз, когда князь заканчивал свой туалет.       — Поедем в храм Златоуста. Воскресения Христова — она слишком новая. Вам там не понравится.       Князь коротко кивнул, а про себя подумал: как удивительно хорошо Костас его уже изучил. И не было в его заботе ни заискивания, ни подобострастия, ни той липкой сладости, которой Сашенька когда-то обволакивал каждое движение.       «За это сравнение мне тоже стоит помолиться и извиниться, да?»       Дорога до храма заняла не более получаса, но князю показалось вечность. Экипаж трясся по булыжной мостовой, за окнами проплывали серые улицы, люди в темных пальто, женщины в платках. Небо стояло низким, свинцовым, и казалось, что город притих в ожидании дождя. Князь смотрел на все это отстраненно, будто сквозь мутное стекло. Чувствовал себя неуютно без помады.       Храм Святителя Иоанна Златоуста встретил их запахом воска и ладана. Тяжелые, дубовые двери приоткрылись беззвучно, и князь шагнул внутрь, чувствуя, как каменный пол отдавал холодом даже сквозь подошвы туфель. Здесь царил тяжкий сумрак, свечи горели редкими огоньками, иконы в тяжелых окладах смотрели строго, но не сурово. Без осуждения. Князь почувствовал, как внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то, чему он боялся дать имя.       Встал среди людей, слушая голос священника, который лился ровно и монотонно, как вода в реке. Слова не доходили до сознания, они обтекали его, не касаясь, но сам ритм службы успокаивал, погружал в полузабытое состояние, когда не надо думать, не надо выбирать, можно просто быть.       Служба тянулась долго. Князь устал стоять, после ночи ныла спина, затекли колени.       Полностью раствориться в ощущении молчаливого покоя не получалось, князь украдкой оборачивался. Костас застыл в дверях, у самого входа, прислонившись плечом к косяку, и глядел на князя. Не на иконы, не на священника, не на толпу. И во взгляде не было почтительной отстраненности. Что-то другое. Какое-то напряженное, болезненное внимание.       «Не верит, — подумал князь. — Тоже не верит».       Он отвернулся, делая вид, что слушает молитву. Что ж ему так везет на безбожников? То граф, что не верил в Бога от обиды за хроническую болезнь, то Сашенька, избегавший церкви, потому что так модно. Теперь этот греческий выкормыш, воспитанный на православии, что торчит в дверях, как язычник, и смотрит не на Бога, а на него, грешного. Самое странное, что от этого пристального внимания почему-то не хотелось прятаться. Наоборот, возникало желание выпрямить спину, поднять голову выше…       Когда служба кончилась, он вышел на паперть, щурясь от внезапного света. Небо все еще было серым, но дождь так и не начался. Костас оказался рядом, бесшумно, как тень, протянул портсигар и мундштук. Когда успел стащить?       «Или я забыл их в постели? Ничего не помню».       — Ну, как? Барин может зайти внутрь, значит, пустыня не нужна?       — Глупый, тебе эта шутка кажется уместной?       — Мне она кажется удачной, — самодовольно улыбнулся Костас.       Князь засмотрелся. Какие хищные зубы. Большие, крепкие…       «Как у животного».       С трудом отвернувшись, князь спросил, выпуская клубок дыма:       — А почему ты не заходил?       Они уже спускались к экипажу, Костас шагал чуть впереди, махал извозчику и будто бы проверял, чтобы под ноги князю ничего не попало.       — Там душно. А я привык на свежем воздухе.       — Ах, вот оно что…       Князь усмехнулся, покачал головой и покорно пошел следом.