Каникулы мадам Камелии

      Ночь выдалась душной. Костас не спал. Он вышел на улицу через черный ход, что ему успел показать местный официант, сел на перевернутый ящик у стены и закурил, глядя, как тлеющая княжеская папироса отражалась в луже у водосточной трубы. Мысли были тяжелые, вязкие, и все — об одном.       Князь.       Что-то с ним сегодня случилось не то. Нет, он всегда держался наособицу, всегда чуть наискосок к окружающему миру, — но сегодня это было другое. Костас видел его лицо, когда тот брал письма. И голос — «Оставь меня, Костя», — прозвучал не привычно кокетливо, а глухо.       Письма эти… Костас мельком подметил конверты: дорогая бумага, размашистые почерки, ни счетов, ни гербовых печатей, ни казенных бланков, какие приходят, когда у человека неприятности с законом или с банком. Костас знал, как выглядят такие бумаги, — однажды он помогал выносить арестованное имущество. А тут — ничего похожего. Просто письма, но князь после них сделался сам не свой.       «Кто их, этих господ, разберет», — подумал Костас и тут же одернул себя.       Этот господин — его хозяин. Или наниматель. Или… да какая разница? Этот человек держался с ним удивительно вежливо и дружелюбно, делился своими переживаниями открыто и заслуживал такого же отношения в ответ. А теперь с человеком что-то приключилось. И Костас, как последний дурак, сидел и не знал, как ему помочь, а помочь точно надо. Князь же помог.       Костас затушил папиросу, докурив ее до основания, обежал отель, высматривая окно княжеского номера. Ну точно. Свет. А время-то позднее. Костал решил: была не была. Поднялся по лестнице. В коридоре горела одна-единственная лампа, и под ней дремал коридорный. Костас прошел мимо него неслышно — привычка двигаться тихо выработалась у него еще в кузне, когда нужно было обойти спящего хозяина.       Застыл напротив княжеской двери. Постучал — сперва тихо, потом громче. Никто не ответил. Он постоял, прислушался. Тишина. Потом вдруг — звук, похожий на стон. Или на всхлип. Или на то и другое сразу.       Костас больше не раздумывал.       На письменном столе горела лампа, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Первое, что ударило в нос, — запах. Вино. Много вина. Сладковатый, приторный дух красного крымского, от которого у Костаса сразу запершило в горле. На столе, среди разбросанных бумаг и конвертов, стояли две бутылки — одна пустая, вторая опрокинутая, и из нее на белую скатерть натекла темная лужица.       — Барин?..       Костас прошел в спальню.       Князь лежал на кровати поверх сбитого покрывала. Он был бос, в одной расстегнутой ночной рубашке, которая сползла с плеча, открывая белую, почти светящуюся в полумраке кожу. Корсет валялся рядом, на полу. Волосы князя рассыпались по подушке в беспорядке. Он дышал неровно, с присвистом, и лицо его даже во сне не было спокойным: брови сведены, губы что-то беззвучно шептали. На щеке — размазанная помада.       Костас замер на пороге спальни, не зная, что делать.       Будить?       Не будить?       Уйти?       Остаться?       Он шагнул ближе, и под ногой что-то звякнуло. Бутылка. Еще одна, третья, полупустая, укатилась к двери. Костас наклонился, поставил ее к стенке, чтобы не разбить ненароком. Увидел, как у самой кровати блеснул бокал. Костас, присев на корточки, поднял его, понюхал. На краю приметил след от губ, аккуратный такой, все того же кораллового цвета. В мозгу вдруг вспыхнула дурная мысль: любопытно, как это сочетание на вкус? Вина и помады.       Костаса мысль напугала. Он и раньше позволял себе думать нечто настолько неуместное при князе, но воображать такое глубокой ночью в княжеской спальне — это точно… как его… этот…       «Муветон?»       — Костя…       Костас не успел выпрямиться.       — Костя… — снова, на этот раз громче.       Князь потянулся к нему всем телом. Движение вышло неловким, но удачным — обе руки обвили Костасову шею, и князь повис на нем, ткнувшись лицом куда-то в плечо. От него пахло вином, цветами и горечью табака.       — Костя. Костя. Костя-а…       Он произносил имя ласково, растягивая гласные, и Костас усмехнулся. От щекотки и причудливости сцены. А еще от того, что так его имя звучало приятно. Князь висел у него на шее, и Костас, чтобы не дать ему упасть, вынужден был придержать его за талию.       — Ну, вы даете… — Костас кивнул в сторону двери. — Вы столько вылакали?       — Я-я, — князь рассмеялся, смех получился тихим и каким-то удивительно трезвым. — Мне очень стыдно, Костя.       — Держитесь тогда, — сказал Костас и перехватил его поудобнее. — Не падайте. А то еще ушибетесь.       Князь, все еще вися на нем, посмотрел Костасу в глаза. В полумраке его лицо без косметики казалось юным, если бы не круги под глазами и складка у губ.       — Это все письма, да? — спросил Костас. — Что в них такого было?       Князь тихо рассмеялся.       — Письма — вздор. Мне написали… глупости. Что меня жалеют. Что я несчастный. Что я старый… И… Что-то еще. О! Что меня арестуют. Правда, прелесть?       — За что вас арестовывать-то? Вы же… барин.       — Поверь, есть за что. Ты просто добрый, Костя. Ты очень добрый. И милый… Такой милый…       Пальцы князя скользнули по плечу Костаса, поднялись выше — к шее, к подбородку — и вдруг легли на губы. Погладили.       Приятно. Определенно приятно. Но и странно тоже — такого с ним не делал еще никто. Костас с усилием отстранился.       — Вы пьяный. Вам бы лучше поспать.       — А тебе… было бы лучше меня поцеловать. Ты же хочешь. Я вижу.       И это было правдой.       Костас хотел. Сам не знал, с каких пор. Может, с первой встречи на вокзале, когда князь наклонился к нему и назвал его «милейшим». Хотел, когда тот, сонный, кутался в одеяло и поправлял ночную рубашку. Хотел у водопада, в парке, на пляже, в ресторане, когда держал его за предплечье и чувствовал, какая у князя тонкая кость. Хотел и заталкивал желание поглубже, как заталкивают в карман краденую монету. Потому что так нельзя. А тут князь сам… и как быть? Он не девица, не юнец какой, ему вреда от Костаса никакого не случится… Наверное. Смотря что считать вредом: украденную невинность — мимо; задетую честь — тоже нет, тут, судя по письмам, кто-то справлялся с этим получше Костаса; подорванное доверие — вот… да.       Сложно.       Будь Костас тоже выпивший, быстрее бы отважился.       Внезапно лицо князя изменилось, будто что-то внутри щелкнуло.       — Прости. Прости, Костя. Я… может быть, я сошел с ума. Я не должен был. Я не хотел тебя обидеть. Ты молчишь, и я подумал… Нет, я ничего не подумал, я просто… старый дурак. Куда я лезу…       Костас разозлился. Он не до конца понял на что. На письма, на людей, что сдуру их написали и испортили человеку настроение, на князя, за то, что он повторял чужие слова, на себя, что до сих пор сидел и ничего не делал.       Костас впился в княжеские губы, прежде чем тот обозвал себя как-нибудь похлеще. Поцелуй вышел жаркий, немного болезненный — зубы стукнулись о зубы, и князь тихо охнул, но не отстранился. Напротив — подался навстречу, обхватил ладонями, притянул ближе.       Они упали на кровать — Костас спиной на сбитые простыни, князь сверху и тут же, не теряя ни секунды, принялся стаскивать с него рубаху. Пальцы у него дрожали, но двигались быстро и голодно.       Собственная рубаха полетела на пол, а вместе с ней и одежда князя. Тот завис, и глаза его сделались до того большими, что Костас невольно оробел.       — Ч-чего вы?       Ну да, его тело сильно отличалось от княжеского: загорелое, с грубой кожей, волосами, старыми ссадинами. Обычное, в общем. Костас бы в другой ситуации сказал бы, что хорош собой. Потому что он знал, что другим нравился. Но вот рядом с князем как будто бы полагалось находиться кому-то другому. Тоже холеному, белому, чистому…       — Не нравлюсь?       — Боже мой, что ты! — выдохнул князь. — Ты… ты чудесен. Не представляешь насколько.       Костас не нашелся, что ответить. Ему никто никогда не говорил ничего подобного. Он сидел и следил, как князь склоняется над ним — тонкий, белый, как фарфоровая статуэтка, с рассыпавшимися по плечам черными волосами. И не очень понимал, что делать дальше.       С женщинами — другое дело. Костас знал, куда руки деть, губы, все остальное. А с мужчиной… Те несколько раз, что у него случались, Степан все делал сам. Костас тогда не столько действовал, сколько сидел и ждал облегчения, и чтобы Степан закончил похабно шутить.       А тут — князь. Тот явно ждал от него чего-то другого.       По привычке Костас потянулся губами к груди и припал к ней. Князь вздрогнул и тихо рассмеялся.       — Костя… — прошептал он. — Ты глупый. Я не женщина.       — Я знаю, — буркнул Костас, все еще не отрываясь от его груди.       — Тогда зачем ты… — князь снова рассмеялся. — Нет-нет, милый, подожди. Погляди на меня.       Костас, наконец, поднял голову и встретился с ним взглядом. Князь смотрел на него сверху вниз — и улыбался, но не насмешливо, а как-то иначе. Ласково.       — Я не очень… — начал Костас и осекся. — Не умею.       — Ничего, — князь легко, одним движением перебрался к нему на колени.       Его слегка шатало, Костасу пришлось его придержать.       — Я покажу.       Князь взял руку Костаса и приложил к своему горлу — туда, где билась жилка, тонкая и быстрая, как у пойманной птицы.       — Здесь. Мне приятно, когда трогают здесь. Можешь чуть сжать, главное, не оставь следов, здесь жарко и я не хочу все время ходить с высоким воротником… — он провел ладонью Костаса ниже, по ключицам, по ребрам. — И здесь. Спину — да, спину особенно.       Костас с усердием касался каждого указанного места. Гладил, чуть нажимал. Ладонь задержалась на талии, сползла ниже.       — Бедра можно, но потом… — мягкий шепот на ухо.       Костас скользнул ниже. Князь слегка подпрыгнул:       — Не спеши… я сказал… Костя. Кто из нас пьяный? Подожди. Пока нельзя.       — А когда можно?       — Не сейчас…       — А что надо сделать, чтобы можно? — шепнул Костас. — Вы надо мной смеетесь.       Князь наклонился к нему — так близко, что их губы почти соприкоснулись.       — Как же я смею? И над кем тут еще смеяться, милый?       Он отстранился, поднес пальцы к губам Костаса — длинные, белые — и тихо сказал:       — Оближи.       Костас повиновался. Взял в рот сперва один, потом два, потом все разом, сколько князь ему дал. С жаром, с усердием. Чудно́, но это ощущалось уже как-то приятно. Возможно, потому что князь следил за Костасом, не отрываясь. Дышал он часто и мелко. Потом выдохнул и осторожно потянул пальцы обратно. Костас выпустил их неохотно, и князь покачал головой.       — Ты невозможный. Невозможно милый. Это может стать проблемой.       Костас хотел спросить — какой еще проблемой? — но князь уже приподнялся, и его рука скользнула вниз, к собственному телу. Костас застыл. Он держал князя за талию, боясь, что тот потеряет равновесие, но тот двигался уверенно и плавно.       Странное чувство — держать его вот так. Наконец. Не во сне, не в мыслях, не украдкой, а взаправду. Костас прижал большие пальцы к низу княжеского живота, надавил и на мгновение зажмурился, представляя, что где-то там, под этой белой кожей, скоро окажется он сам. Потом перехватил князя поудобнее и толкнул, подминая под себя, — насколько мог бережно, но решительно. Князь лишь охнул на такую дерзость.       Костас погладил его по ноге — от колена вверх, разводя бедра.       — А ты не такой уж неопытный.       — Вы у меня не первый, — шепнул Костас.       Князь рассмеялся — тем самым смехом, в котором было больше досады, чем веселья.       — Это не сильно меня оправдывает, Костя.       Костасу не нравился этот тон. Князь вроде и улыбался, но явно грустил. Как будто все происходящее было для него не радостью, а… чем-то другим. Чем-то привычным, что уже случалось много раз и ни разу не кончалось хорошо. Костас хотел стереть эту грусть. Не заговорить, не утешить — непременно стереть. Чтобы князь забыл все и всех, что было до.       Сейчас же.       Дурное желание? Некрасивое?       Костас пообещал подумать об этом позже.       Он наклонился ниже, придавил князя грудью к кровати, подобрался губами к жилке на шее — туда, где бился пульс, — и прихватил зубами. Не сильно, но ощутимо. Князь вздрогнул.       — Лучше, чем во сне, — признался Костас.       Князь вздрогнул.       — Что?       — Вы мне снились. Голый. — Костас произносил каждое слово прямо в шею, чтобы на выдохе обдавать горячим дыханием. — Но мне… воображения не хватило. В жизни вы лучше.       — Так говорить… — голос князя сорвался. — Так говорить подло.       — Почему?       Костас потянулся пальцами вниз, туда, где уже находилась рука князя, — разведенные бедра, влажная кожа, — и коснулся внутри. Медленно, осторожно, повторяя его собственные движения.       — Почему, барин? — повторил он.       В ответ князь замычал сквозь стиснутые зубы и выгнулся.       А дальше все было как в чаду. Как в бане. Нет, жарче. Как в жерле вулкана. Как в самом пекле, где воздух плавился и дышать удавалось только ртом, да и то через раз. Костас не мог оторваться от этого странного, нежного тела — такого хрупкого на вид и такого выносливого на деле. Он трогал князя везде, где успевал: пальцами, губами, языком, — и князь отвечал на каждое прикосновение с той отчаянной, голодной щедростью, что пугала и завораживала одновременно.       От удовольствия князь то смеялся, то вдруг начинал всхлипывать, и Костас на мгновение замирал, проверяя: не больно ли? Но князь мотал головой, притягивал обратно, шептал:       — Продолжай. Не смей останавливаться.       И Костас слушался, с таким удовольствием, с каким не выполнял ни одного приказа в своей жизни.       Утро застало их внезапно. Солнце вломилось в незашторенное окно — наглое, яркое, совсем не майское, — и Костас проснулся оттого, что веки сделались розовыми. Он лежал, обхватив князя поперек груди, и чувствовал, как тот дышал: ровно, спокойно, без вчерашнего присвиста. Костас зевнул и с неохотой пошевелился. Провел ладонью по белому бедру, где наливался цветом след от его укуса, — яркий, почти сиреневый, — и довольно усмехнулся. Потом осторожно, стараясь не разбудить, встал. Тело ныло приятной, сытой усталостью. Хотелось размяться и вот так, нагло, пройтись по пушистому ковру до двери, где стояла одна из вчерашних бутылок. Костас поднял ее, приложился — вино оказалось чуть выдохшимся, теплым, но все еще терпким, — и сделал несколько больших глотков.       — Оставь и мне.       Князь выглядывал на него из-под груды сваленных подушек — волосы спутаны, лицо без косметики, на шее и ключицах виднелись отметины. Измотанный, но такой спокойный, каким Костас его, кажется, еще ни разу не видел.       Костас вытер горлышко бутылки и протянул ее князю. Тот скользнул насмешливым взглядом вдоль тела Костаса, задержался на неприкрытом паху, сделал короткий глоток.       Костас и сам не заметил, как уставился, — просто князь сидел в ворохе белых простыней, как птица в гнезде, его грудная клетка двигалась в такт глоткам, и по подбородку стекала крошечная красная капля. Слегка кровавая в утреннем свете. Костасу тут же захотелось подхватить ее языком, как вчера. Он даже подался вперед.       — Вот, — сказал, сам не зная, что именно имеет в виду. — Сейчас вы не выглядите так, будто вам страшно стыдно. И не говорите про себя этой обидной ерунды.       Князь отвел бутылку ото рта, облизнул губы — капля исчезла где-то посреди шеи — и усмехнулся:       — Мне все еще стыдно, Костя. Просто мне не хочется тебя этим дальше беспокоить. Это было бы лицемерно после всего.       Костас хмыкнул и потянулся за бутылкой. Их пальцы встретились на прохладном стекле. Костас допил остатки, неотрывно наблюдая за князем.       — Всего… чего?       Тот поправил волосы отточенным кокетливым жестом, лукаво ухмыльнулся:       — Что ты хочешь от меня услышать?       Костас пожал плечами. Он действительно не знал. Он вообще не привык разговаривать после… Обычно после — это когда поднимаешься и уходишь. Или когда тебя выпроваживают. А тут — сидят вдвоем, пьют и смотрят друг на друга, как будто ночь еще не кончилась.       Князь улыбнулся, медленно спуская ноги с кровати:       — Ты отлично справился. Правда. Так что мне теперь хочется курить.       Костас кивнул. Он уже знал, где лежат княжеские папиросы, — в серебряном портсигаре на туалетном столике, рядом с флаконом лавандовой воды и баночкой румян. Он принес портсигар, мундштук и спички и, не спрашивая разрешения, устроился прямо на полу у кровати. Протянул князю папиросу, вставленную в мундштук, чиркнул спичкой — и, пока князь прикуривал, вытащил одну и себе.       Князь выдохнул дым и сощурился:       — Ты сейчас прожжешь во мне дыру. Смотришь. Так пристально, что я чувствую себя… — князь замялся, подбирая слово, — экспонатом. В Кунсткамере.       — Не знаю такую.       — Ну, разумеется.       — Опять смеетесь?       — У тебя очень уязвимое самолюбие, если тебе кажется, что я все время над тобой смеюсь.       Костас отвел взгляд, но ровно на секунду. Потом снова уставился на собственный след-укус на бедре и сказал — просто, без всякой задней мысли:       — Красиво.       Князь замер с мундштуком у губ. Потом медленно выдохнул дым через нос, и его ресницы дрогнули, отбросив на веки короткие косые тени.       Хотелось взобраться обратно на кровать и все повторить, но Костас догадывался, что это в нем говорят жадность и вино, выпитое на пустой желудок. Он досадливо повертел папиросу.       — Что теперь будет?       Князь склонил голову набок.       — Я рассчитывал на завтрак и ванну. Желательно в таком порядке, хотя можно и наоборот.       — Я не про это. — Костас нахмурился. — Вы меня не выгоните?       — Только если ты сам этого захочешь.       — Не хочу.       — Прелестно. Тогда оставляем все как есть, — князь потянулся и вдруг положил ладонь на макушку Костаса, слегка взъерошил, точно собаку погладил.       Странный жест, можно и обидеться, но Костас, напротив, испытал от него странное умиротворение, зажмурился.       — Тогда принеси мне завтрак. И потом отвези меня в церковь. Сегодня, кажется, воскресенье.