КОМА (R40.2)

      Шиын вертел в руках свой телефон с таким видом, словно тот магическим образом превратился в ядовитую змею и норовил ужалить. Всему виной входящее сообщение от человека, который занял всё пространство внутри. Включая органы, душу, мысли... За всё то время, что Сухо был в коме, Шиыну стало казаться, что от него прежнего и не осталось ничего. Он исчез там, в коридорах прошлой школы, чтобы воскреснуть в новой форме, питающейся только мыслями о том, что Сухо — выживет.          И вот сейчас, когда произошло столь важное событие — он напуган.          Почему-то не было страха, когда по венам текла месть. Не было страха и тогда, когда в школе, куда его перевели — случилась настоящая революция. Шиын с лёгкостью падал и вставал, давая отпор каждому, кто хоть как-то мог навредить парню на больничной койке. А сейчас, вот, растерялся...         Ведь ещё будучи маленьким, он успел на своей шкуре ощутить то, что называется — отвергнутый.          Родителям не было дела до слабенького ребёнка, что падал в обморок от жары, громких звуков, недосыпа... Пришлось рано понять, что в этом мире он — лишний.          Неправильный.          А потому к этому самому миру поворачивался спиной, зарываясь в учебники и скрываясь за наушниками. Со временем броня окрепла, и уже не кололо в районе стыка рёбер, когда он глядел на резвящихся одноклассников. Если уж на то пошло, разве путь человека не в том, чтобы найти гармонию с собой? Ведь мы приходим в этот мир в одиночку. И уходим так же...          Подобная выверенная тактика работала как часы, пока в ней не появился Ан Сухо. Парень, который зачем-то раз за разом проникал в душу сквозь колючки, шипы и стены, да с такой лёгкостью, что это и впрямь ставило в тупик. Разве Шиын стоил всего того, что для него делал старший (пусть хоть и на пару месяцев, но всё же)? Разве он не... лишний? Но шло время, Сухо с завидным постоянством доказывал, что нет. Не лишний. Скорее...         Нужный.          И если отбросить весь тот феерический пиздец, через который пришлось пройти благодаря череде не самых удачных решений, то каждый день так или иначе был наполнен заботой.          Сухо не был тактильным и милым, нет. Его забота не была киношной, не была... навязчивой? Да. Навязчивой её точно не назвать. Но с каждым днём этой заботы становилось всё больше, и Шиын пропустил момент, когда она поглотила его полностью.         Сообщения о том, чтобы Шиын не засиживался допоздна над уроками, лишний кусочек мяса, походя добавленный к обеду в столовой, уроки по выживанию, ненавязчивое сопровождение до дома после совсем изнурительных дополнительных занятий в школе. Всё это и многое другое вошло в жизнь стремительно, не давая времени на то, чтобы заметить: Шиыну этой заботы хватило, чтобы влюбиться.          Это чувство тонкими ростками пробилось сквозь толстые стены, оно разрослось под рёбрами с такой скоростью, что давить и душить стало поздно.          И прямо сейчас телефон мигал входящим сообщением, а руки всё никак не могли набраться смелости, чтобы наконец-то смахнуть уведомление и открыть чат.          По спине пробежал холодок от мыслей, что Сухо прочитал всё то, что в отчаянии было написано у дверей в палату. Выглядело ли это так, будто Шиын прощался? Сдался, не надеясь, что все эти строки до адресата дойдут? И как объяснить всю ту чушь, что в минуты откровения терпел бездушный гаджет?          Телефон издал громкий сигнал, уведомляя о пришедшем новом сообщении и накрутивший себя парень крупно вздрогнул.          Твою ж мать.         — Соберись! — сказал сам себе, для уверенности стукнув ладошкой по щеке и всё же взял телефон дрожащими от волнения пальцами.          От: Родной ♡ Шиына~! Привет. У тебя все хорошо? Где Ёни? Не могу с ней никак связаться. Да и ты почему-то третий день не приходишь. Медсестра сказала, что до этого ты практически жил тут. У тебя что, попросили плату за койку? Приходи, я совершенно бесплатно уступлю тебе стул.          От: Родной ♡ И да, Шиына~. Принеси поесть? Тут так плохо кормят, а я, если честно, готов съесть целого слона!         Внезапно буквы перед глазами стали расплываться. Осознание причины этого пришло не сразу. Что ж, подобная эмоциональность — это плата за все те годы, что парень жил подобно роботу, изнуряя себя учёбой настолько, чтобы не думать о родителях. Не думать об одиночестве, так не свойственном подросткам его лет. Сухо разбудил так много всего, и сейчас пришло время столкнуться с ним лицом к лицу. Сейчас только горькие слёзы с экрана вытрет да умоется. Пора возвращаться в мир, где Сухо очнулся. Очнулся, первым делом спросив, где сейчас находится Ёни.   

Три недели спустя.

 

      — Шиын-а, ну ты же умница, давай ты поможешь мне с этими блядскими уроками? А я с удовольствием закажу тебе пиццу. Что скажешь? — Сухо смотрел такими глазами, что у Шиына всё внутри переворачивалось, так привычно отзываясь под рёбрами.          — Скажу то же самое, что сказала тебе твоя бабушка: отдыхай. Тебе же дали академ, зачем ты так жаждешь себя нагрузить? Если мне не изменяет память, то поступать в колледж ты не планировал. Что изменилось? — Шиын стоял, облокотившись о стол позади себя, и хмурился, взирая на Сухо, валяющегося на сложенном диване.          — Колледж, — громко фыркнул и рывком сел. Впрочем, тут же об этом пожалел — сморщился и схватился за голову. Шиын, побледнев, бросился к нему, неосознанно желая укрыть от любой беды, и надавил на плечи, вынуждая лечь. — Хэй, всё хорошо, просто голова закружилась, – отмахнулся от этого жеста Сухо.         — Ты можешь не прыгать так, словно это не ты валялся в отключке более полугода? — встревоженный парень попытался скрыть, как от испуга за чужое здоровье мелко задрожали руки и подскочил пульс. — Вот куда тебя понесло, скажи мне?          — Я просто хотел видеть тебя, — запросто выбил почву из-под ног одной фразой и доверительно улыбнулся, показывая большой палец. Такой родной жест, что горло перехватило спазмом.          — Позвал бы меня в таком случае, — голос, вопреки попыткам взять его под контроль, прозвучал хрипло.          — Слушай, мне приятна твоя забота, но ты перебарщиваешь, — данные слова ядовитыми камнями упали на дно сознания, грохотом отзываясь в ушах. — Я тебе что, девчонка? Так обо мне печься?          — Нет, — твёрдо ответил Шиын и отошёл от дивана, глуша в себе порыв закрыться руками и сбежать. — Но ты всё ещё слаб. То, что тебя выписали, не значит, что теперь можно скакать. Реабилитация закончится раньше, если ты будешь себя беречь, — нервно дёрнув плечами, поменял тему. — Так что там с учёбой? Неужели решил посвятить себя граниту наук? — не зная куда деть руки, схватил фоторамку со стола и стал бездумно её крутить.          — На самом деле не знаю, — выдохнул сипло и упёрся взглядом в потолок, закинув левую руку под голову. — Мне надо работать. Теперь, помимо прочих расходов, на мне долг за больницу. И он, знаешь ли, огромен. Но что делать, если образование получить не выйдет? Как долго я смогу перебиваться на подработках, а Шиын-а?          — Послушай, за всё то, что этот говнюк натворил, плата за твоё полное лечение и реабилитацию минимум того, что стоило сделать. Я понимаю, что это несправедливо. Поверь, я всё это время места себе не находил. Всё думал, что же мы сделали не так? Что я сделал не так, раз ты, находясь в тяжёлом состоянии в больнице, на грани жизни и смерти, заслужил только... подачку? Но знаешь, всё, что я тебе хочу сказать, это то, что ты не должен возвращать эти деньги! Они угробили твоё здоровье, и ты хочешь им за это заплатить? — голос предательски дрогнул, и Шиын впился в рамку с такой силой, словно вот-вот её разломает.          — Если я приму эти деньги от них, значит, я проиграл.          — И что ты планируешь делать, а? Идти против депутата и его шайки? Искать Бомсока в Штатах? Или переводить его отцу ежемесячное пособие, лишь бы восторжествовала справедливость? Пойми, нет её и не будет! — Шиын почувствовал, как копится горечь на языке, как виски прострелило горячей болью, как свело скулы от приступа тошноты, и лишь силой воли он заставил себя мелко сглатывать, чтобы не вывернуть содержимое желудка на ковёр. Сухо не стоит знать того, до чего довёл себя Шиын за эти месяцы.          — А что предлагаешь ты? — холод в интонации заставил вздрогнуть. — Сделать вид, что ничего не было? Этот ублюдок со своим папашей сломали мне жизнь! Дорога в спорт мне теперь закрыта. Чёрт, да я даже не знаю, смогу ли теперь работать как прежде, или буду уставшим уже спустя пару часов? Такие вещи, Шиын-а, деньгами не заминаются.          — И чем же они заминаются? Кровью? Сухо, послушай! — Шиын подошёл к дивану, отбросив рамку, сел на пол, подминая ноги, и настойчиво схватил свободную руку парня, перетягивая внимание на себя, глядя снизу вверх своими невозможными глазами. — Мы должны остановиться. Ты же видишь, куда привели нас решения мстить? Не сцепись я с Ёнбином, ничего этого не было бы. Наша с ним вражда зашла слишком далеко, рикошетом зацепив окружающих людей. И в итоге ты оказался на больничной койке, а я вынужден был перевестись в богом забытую школу, ежедневно вздрагивая от телефонных звонков. Прошу тебя, оставь это, надо жить дальше. Я помогу тебе с учёбой, с работой, да хоть с жильём, хорошо? Тебе же тяжело тянуть эту квартиру? Так давай я поговорю с отцом, ты переедешь к нам. Его всё равно никогда нет дома, а мне ты даже при желании помешать не сможешь.         — То есть, по-твоему, в том, что я оказался в больнице, имеется твоя вина? — взгляд колючий и цепкий, а ещё прямой и холодный. Видимо поэтому Шиын съёжился и подавил в себе желание потереть пальцами голову, лишь бы сбить градус нарастающей боли.          — Сам посуди. Не влезь ты в нашу с ним ссору, было бы сейчас всё именно так?          — В тот день, когда я за тебя заступился, именно Бомсок попросил меня тебе помочь. И если ты думаешь, что я такой из себя хороший, то знай, делал я это далеко не из альтруизма. Бомсок предложил мне денег, а я согласился. Всё.          Повисла пауза, в течение которой и так расшатанные нервы Шиына натянулись в струну, грозясь вот-вот лопнуть. Он смотрел своими огромными влажными глазами на Сухо и пытался понять, почему от сказанного так больно внутри.          — Нет разницы, какие у тебя были мотивы, — прозвучало тихо и обречённо. — Ты спас меня, спас Бомсока, за которого именно я цеплялся до последнего, потому что верил, что этот безумно одинокий и раненый ребенок просто запутался. Ты спас всех, кроме себя. И знаешь что? Если бы я тогда, в твой день рождения, не попёрся на склад… Почему мне не хватило ума просто вызвать полицию? И тогда бы, возможно, ты не пострадал. Надо было спуститься вниз, скинуть адрес и фото полицейским, оставив это на них. Подняться к тебе через те пять минут, что ты мне выделил, и просто сесть есть пиццу, рассыпаясь в поздравлениях. Но я решил, что всемогущий, в итоге так ничего не предотвратив, и... — Шиын скорее почувствовал, чем понял, что его щёки предательски стали мокнуть от слёз, а подбородок задрожал. Это знание обжигало, а чувство никчёмности подтолкнуло тело вверх. Ноги сами по себе понесли прочь, подальше от этого нового, колючего взгляда Сухо. Прочь от самого себя. Что ж, наверное, стоило увеличить дозу лекарств, чтобы перестать косплеить дырявое решето, проливаясь болью всякий раз, как сознание подкидывало в деталях тот самый день, после которого Шиын окончательно сломался.          Закрывшись в ванной, он слышал окрики Сухо, но тут же перекрыл их шумом воды. Ледяные капли помогли немного прийти в себя, а таблетки, что теперь всегда в кармане брюк, служили дополнительным успокоительным. Сейчас, ему только надо их разжевать. Так действие будет почти мгновенным. Комок в груди всё никак не распутывался, а стыд обжигал щёки. Чёрт, Шиын, как ты можешь быть настолько жалким? Сухо просто пошлёт тебя из своей жизни и будет прав. Кому нужна проклятая истеричка вместо друга?          И это слово друг причиняло особую боль, которой, как ни странно, хватало совести превалировать над остальными очагами, что вспыхивали от тех или иных воспоминаний.          Как же так? А самое главное, что с этим всем делать? Шиын не знал. Ведь за всё это время...         ... Он так и не научился жить без него. Утопая в прошлом, в каждом ища его черты, жесты, мимику. Выпадая из реальности от хронического недосыпа и страха. Сердце, утомлённое постоянным волнением о Сухо, стучало ровно ко всем, кто окружал, но в моменты абсолютной дереализации, когда привычный мир вокруг вдруг становился зыбким и чужим, воспалённое сознание рисовало в окружающих людях до боли знакомые черты. В самом начале Сухо мерещился лишь в прохожих, на ком были похожие вещи, но вскоре школьные друзья, что стремительно рушили бастионы, возведённые Шиыном ради своего благополучия, обрели черты лица самого любимого человека. И чем чаще в их лицах и жестах ему виделся Сухо, тем чаще становились пропуски таблеток для сна. Так или иначе, помогали они плохо, но отдохнувший мозг не желал накладывать на окружающих фильтр, в котором отчетливо виделся тот, кто украл его сердце. И тогда Шиын решил, что полное отсутствие сна – маленькая плата за то, чтобы видеть Сухо рядом.          Видеть его...          Живым.         И вот, казалось бы, радуйся! Он жив. Он всё помнит. Улыбается, шутит, переживает. Но все эти разговоры о том, чтобы вернуть деньги, и, конечно, наказать виновных — пугали до чёртиков. Если бы только знать, что тут можно сделать, Шиын, не раздумывая, шагнул бы в бездну сам. Но, к сожалению, ему слишком хорошо дали понять: если он посмеет рыпнуться, придёт время собирать камни. И что-то ему подсказывало, что тяжесть этих камней унести не под силу. 

 

      Осторожный стук в дверь переключил воспалившийся паникой мозг. До боли под рёбрами звал знакомый голос, просивший открыть ему дверь. Пальцы самостоятельно приняли решение, когда откинули щеколду, а следом уже сжимали мягкую ткань толстовки Сухо. В рецепторы проник знакомый запах хлопка, порошка и свежего аромата дезодоранта. Во всей этой отдушке легко различался теплый запах самого Сухо. Странно, а ведь до него Шиын и знать не знал, что человека можно узнавать по запаху. Как бы странно это ни звучало. С родителями не было физического контакта. Не такого близкого, чтобы унюхать нечто выбивающееся из общего запаха порошка и дома. Пожалуй, только мама... хотя нет. Её аромат так же менялся от сезонов и платьев. Пахла она дорогими духами и кремами, и обнимать её всегда было слегка страшно. Страшно помять такой идеальный и холодный образ. Одноклассники же как один воняли кислым потом, сигаретами и опасностью. Порой перегаром, из-за чего все окна хотелось не только открыть, но и выстеклить класс полностью, только чтобы не задохнуться в этом смраде.          В тонкий же аромат кожи Сухо хотелось кутаться. Он кружил голову, дарил успокоение и вызывал привыкание. Опасная смесь для нестабильного Шиына, поехавшего настолько, чтобы, будучи в объятиях, жадно набивать лёгкие личным сортом наркотика. Существует же какая-то синтетическая хрень, которой упарываются особо отбитые путём вдыхания? Шиын не знал, но в зависимость от этого запаха попал с первого вдоха.         Сухо же ничего не спрашивал, даже если и находил это странным. Молча прижимал к себе, одной рукой бездумно проводя по волосам, а другой — поглаживая спину. Вверх-вниз, вверх-вниз. От лопаток до кромки брюк, врезаясь крупной ладонью в стык, чтобы вновь взлететь к лопаткам, щекотно цепляя тонкую кофту с нелепой надписью "Optimist Club".          Иронично.         Как и то, что такой необходимый контакт произошел в туалете. По соседству с принадлежностями для гигиены. Шиын не жаловался. Для того, чтобы его так трепетно обнимали самые родные руки, он готов был на самые отчаянные вещи. И даже если бы они происходили в более нелепом месте, протеста не последовало бы.         Голод по Сухо рос с каждым днём и грозился поглотить собой всё, до чего сумеет дотянуться. Гордость голод сожрал первой.          — Шиын? — голос прозвучал требовательно, а пальцы потянули за подбородок вверх. — В том, что я попал в больницу, нет твоей вины. Слышишь? Совершенно точно нет. Ну? Хочешь я буду это повторять тебе столько раз, сколько потребуется для того, чтобы отпечататься в твоём сознании? — шершавые крупные пальцы стирали остатки слёз, и что-то внутри с оглушительным треском доломалось от этих слов.         Как айсберг, от которого откололся кусок. Казалось, что ванная комната заполнялась протяжным воем, исходящим из нутра Шиына. Он силился что-то сказать, уверить Сухо, что тот ошибся в суждении. Хотел развязать спор, с претензией на победу, но в горле застрял тот самый кусок ледяной глыбы. Он не давал ни дышать, ни говорить. Торчал там, надавливая с такой силой, что глаза увлажнились вновь, и от этого никуда было не деться. Шиын издал странный, задушенный звук, беззвучно открывая рот, и словно со стороны видел, как неведомая сила переламывает его пополам.          Глыба выходила из глотки вместе с рыданиями, которые никак не удавалось остановить. И Шиын зол, он был так зол на себя, на чёртову добродетель Сухо, что пытался рассказать о вине, но выходило только истеричное: «Я так виноват!». «Это всё я! Я! Ты слышишь? Сухо? Су-хо!!!»         И только когда истерика угасла, рассеив мутный туман, Шиын нашёл себя сидящим на коленях Сухо, прямо на полу, прижатым к телу, наряженному в мокрую толстовку, и всё не мог ума приложить, когда Сухо успел так её промочить.          А потом понял.         Мокрое пятно ничто иное как слёзы, и жгучий стыд обжёг щёки и уши. Поднять голову и посмотреть на Сухо было страшно до холодеющих пальцев. Беспомощно хотелось провалиться сквозь землю от учинённого беспредела. Чёрт, разве так можно облажаться? Уму непостижимо!          — Останься сегодня со мной? — тихо и утомлённо попросил Сухо, продолжая крепко обнимать, заставляя что-то новое просыпаться в груди. — Я наберу тебе ванну, ты хорошенько отмокнешь, а после мы плотно поедим и посмотрим самое дурацкое кино, какое только получится найти. Только учти, тому, кто сумеет найти такой фильм, достанется яблочный пирог. Там как раз остался один кусочек. Что скажешь? 

 

      — Скажу, что ради яблочного пирога я хотя бы попытаюсь, — несмотря на откат, в голосе слышалось явное облегчение.          Шиыну не нужен никакой пирог, но жизненно был необходим Ан Сухо. Поэтому сожранная гордость молчала, позволяя голоду вновь выйти на охоту.          Фильм, что всё же нашел Сухо, а не Шиын, и правда дурацкий. С нелепыми шутками, отвратительной игрой актёров и совершенно безумными диалогами, но это было не так важно, как то, что на узком диване они лежали вдвоём. По самому настоящему правилу большой и маленькой ложечки, где Шиын всё же маленькая, и это нечто невероятное. Такие новые, до этой минуты неизведанные ощущения затапливали всего Шиына с головы до пяток.          Макушка уловила чужое дыхание, отчего стало слегка щекотно, но приятно. Тело же спиной стыковалось с крепким, несмотря на долгое бездействие, торсом Сухо, лопатки считали собой чужие вздохи, такие же непостоянные, как сам парень. Его дыхание то равномерное и глубокое, словно дремлет, то учащённое, короткое, беспокойное. Да о чём тут можно было говорить, если улечься и утихомириться этот сгусток энергии смог только к середине фильма. Складывалось ощущение, что после утомительно долгих месяцев комы Сухо изголодался по активности.          А Шиын изголодался по Сухо.         Поэтому было глубоко плевать, дёргается Сухо или нет. В какой-то момент ноги переплелись с чужими, а вечно холодные стопы Шиына оказались в плену чужих горячих. И чёрт, такое обилие тепла со всех сторон растопило внутренности, превращая кровь в густой сироп. Сухая футболка, пришедшая на смену мокрой толстовке, оголила красивые руки, и Шиын украдкой косил взгляд на вены, ставшие более заметными, так как Сухо прилично скинул в весе, но не одряб, а словно подсушился.          Близость успокаивала, баюкала, но волновала нечто такое, к чему Шиын привычным не был. В груди пузырилось шампанское, а глупая и совершенно неуместная улыбка лезла на лицо. Лицевые мышцы сопротивлялись едва ли не со скрипом, абсолютно несогласные с новообретённым навыком. Но всё же нелепый щенячий восторг оказался сильнее.          — У тебя так волосы отросли, — глухо прошептал Сухо, и тело Шиына внезапно откликнулось на этот шёпот, покрываясь мурашками. Ресницы подрагивали, будто не могли выбрать распахнуть глаза или сомкнуть веки, а пухлые губы разомкнулись, бесшумно выпуская воздух. — Тебе очень идёт, Шиын-а, — добил Сухо и, завозившись, устроился так, чтобы удобно было перебирать густые пряди.          — Спасибо, — только и вышло сипло поблагодарить, чтобы не выдать то, как же откровенно млело всё существо от такой невинной ласки.          Шиын рос диким зверьком, что никогда в своей жизни не знавал касаний к себе с целью простой человеческой заботы. Чужда была материнская любовь, ровно как и отеческие объятия. Отсутствие сестер, братьев и банально друзей — так же не пополняло копилку. А все остальные, так или иначе, вторгались в личное пространство только для того, чтобы причинить боль. И только появление всё того же Сухо постепенно помогло внутреннего дикого зверя приручить. И сейчас этот зверёк ластился и млел, впервые вкусивший тактильность от самых надёжных в мире рук. Видимо, поэтому Шиын, ведомый новыми ощущениями, слегка вытянулся, жаждая быть как можно ближе к источнику ласки, и чуть-чуть развернулся. Этого чуть-чуть хватило, чтобы увидеть Сухо, нависающего сверху и внимательно следящего за реакцией парня.          На улице давно стемнело, а источником света являлся огромный телевизор, на котором, собственно, и шло глупое кино с отвратительным цветокором. Но даже этого хватило, чтобы умудриться разглядеть ресницы на чужом лице. Крупные поры и родинки. Тонкий, совсем невидимый в других обстоятельствах шрамик. Сухие, красивые губы с крошечной полоской-царапиной. Фантазия тут же подкинула образ того, как Сухо сминает зубами губу, цепляя тоненькую кожу, и рвёт до капельки крови.          — Ты кусаешь губы? — шепчет дезориентированный Шиын и за малым не бьёт себя по лицу за глупый и неуместный вопрос.          — Дурная привычка. Вечно жую их, когда в раздумьях. Последнее время такое со мной часто. А что? Будешь ругаться? — в глазах танцевали блики от телевизора, а ещё где-то на глубине полыхали костры, в которых сгорал Шиын.          Он всем существом ощутил, как нарастает пульс. Только не так, как стало привычным за это время. Нет, в данный момент тахикардия ничего общего с тревогой и паникой не имела, и это сбивало с толку. Шиын привык ловить изменение пульса, чтобы успеть принять лекарства и постараться занять удобную позицию, готовясь встретиться с паничкой лицом к лицу. Но сейчас впервые резкие толчки крови по венам принесли какое-то больное, извращённое удовольствие, не иначе. Это ведь не должно быть настолько... приятным?          — Так и быть, сегодня ругать не буду, — к ужасу парня, в голосе слышен... флирт? Слова одеты в столь странные оттенки, что хотелось прикусить язык. Выбрав меньшее из зол, Шиын закусил губу, но подобрался весь, поймав взгляд, которым Сухо проводил это нехитрое действие.          — И всё же вернемся к твоей причёске, — праздно возвратил уплывающее сознание Шиына Сухо. — Ты решил отращивать? М? Или ты внезапно словил краш на Со Тхэджи? — крупная ладонь резко навела хаос на голове удивлённого Шиына под тёплый смех Сухо.          — Что? Да кто такой вообще этот Со Тхэджи? — фыркнув, Шиын попытался спрятать улыбку за напускным раздражением, но Сухо успел поймать эту эмоцию и сдурел.          — Вот ты балбес! — развеселился Сухо и начал хаотично касаться озадаченного Шиына то тут, то там. Видимо, это должно было вызвать смех от щекотки, но тело Шиына лишь напряглось, а внизу живота вдруг потеплело и стало тянуть до того странно, что едва удалось поймать порыв выгнуть спину, подставляясь под руки, как беспризорный щенок, ищущий ласки. — Как можно не знать легенду корейского рока? Ты же постоянно в наушниках, неужели слушаешь какую-то попсу? — не унимался Сухо, бездумно подминая под себя не сопротивляющегося парня и случайно проникая ладонью под футболку, всё в той же настойчивой попытке найти зоны, где тело бы начало содрогаться от щекотки, вызывая смех.          Только Шиыну резко стало не до смеха, потому что секундное, казалось бы, касание обожгло кипятком, стекая вниз, в пах, и, к своему отчаянному ужасу, он осознал, что у него начинает вставать.          Твою ж мать.         Дёрнулись они одновременно, Шиын — пытаясь перевернуться на бок, Сухо же в попытке дотянуться до подмышечных впадин. Только вот никто не учёл, что диван излишне узок для таких манёвров, а потому на голых рефлексах Сухо сделал ногами захват начинающего падать Шиына, подминая под себя полностью, буквально вдавливая собой в диван, на что обезумевшее тело последнего среагировалосовсем неоднозначно. Ещё и поза оказалась настолько тесной и разоблачающей, что хотелось плакать от стыда и унижения, затопившего до краёв, что, впрочем, никак не сказывалось на таком неуместном возбуждении.          Шиын зажмурился и пообещал себе не открывать глаза никогда в своей жизни, попутно пытаясь воскресить в голове образы драк, крови, школьных учителей. Чего угодно, собственно, только бы сбить градус напряжения ниже пояса. Но близость Сухо ударила наотмашь по всем рецепторам, забивая поры чужим тёплым запахом, а тяжесть тела томила и влекла с такой силой, что дестабилизированное разнополярными ощущениями тело начала бить мелкая дрожь.         — Пусти, — зашипел застигнутый врасплох Шиын и дёрнулся в чужих руках, ощущая, как противно дрожит подбородок от подступающих от обиды слёз.          — Шиын-а... — Отчего-то хрипло зовёт Сухо. — Посмотри на меня.          Шиын замотал головой в отчаянии, боясь лишний раз пошевелиться нижней половиной тела, в слепой надежде, что его пронесло и Сухо не заметил позорной и такой ужасной реакции на абсолютно дружеские касания, призванные рассмешить, а не возбудить уж точно. Кто ж знал, что Шиын поехал головой настолько сильно?          — Шиын, — прозвучало более строго, и этот тон порвал внутри грудной клетки какую-то тонкую нить. Она, эта нить, лопнув, зацепила пузырьки шампанского, взметнув их кислой обидой вверх.          — Что? — скалясь, процедил Шиын в лицо озадаченному Сухо, распахнув глаза. — Может, уже слезешь, блядь, с меня? — щёки пылали с такой силой, что начала болеть голова как при температуре.          — Прости, дружище. Я не... — Сухо моментально сел, оказываясь слишком далеко от парня. — Я не хотел, точнее я думал, что ты будешь смеяться от щекотки, но ты нет, и я... прости? — нелепо выдал он, нервно потерев затылок пятерней и выглядя при этом абсолютно сбитым с толку, что вызвало чудовищную волну злости и негодования, которую лишь огромным трудом удалось задушить в зародыше, не давая выйти наружу.          — Всё в порядке. Я не знаю, что на меня нашло, — излишне резко проговорил Шиын, садясь на диване, предусмотрительно занимая сторону подальше от Сухо.          — Эй, послушай, в этом нет ничего такого. Ты подросток, так бывает. Ну, знаешь, если ты здоров и полон сил, но нет девушки, то организм иногда ведёт себя как паскуда. У меня один раз встал на ринге. Прямо посреди спарринга. Я чуть не провалился под землю, Шиын-а! — почему-то излишне громко изрёк Сухо, нелепо размахивая руками, и Шиын с глухим, обречённым стоном уронил голову в ладони. — Могу ещё раз включить бойлер, пойдёшь в душ? Так и быть, разорюсь в этом месте на оплате счетов. Окей?         — Просто заткнись, — простонал уязвлённый и до краёв смущённый Шиын, мечтающий просочиться сквозь собственные ладони, далее пол, а следом, если можно, земную кору, чтобы исчезнуть, сгинуть, и никогда в жизни больше не сталкиваться с Сухо, его участливым тоном, и таким неловким разговором, из-за которого совсем уже сбрендивший мозг решил зацепиться за мысль о том, что у Сухо, оказывается, тоже есть член. И он тоже, бывает, встаёт.          Черт побери, блядь.          Не то чтобы Шиын отрицал гендер Сухо. Скорее, ни на секунду не позволял себе думать о нём в таком ключе. Все мысли были заняты лишь состоянием парня, его дыханием под маской, искусственной, слишком ритмичной динамикой всполохов грудной клетки, и проверкой того, насколько хороший уход осуществлялся за ним, ведь подобное состояние исключало возможность как обычного приёма пищи, так и естественного для любого живого человека активного движения.          А сейчас, вот, перемкнуло.          — Всё в порядке, ладно? Не хочу, чтобы ты загонялся на этот счёт. Мы же друзья, ну? Неужели ты думаешь, что я буду стебать тебя за естественный процесс? Забей. Если что, я ничего не понял, не помню, и вообще. Мы фильм досматривать будем? Ну Шиын-а! — капризно протянул Сухо и нагло начал трясти за плечи, в который раз без разрешения врываясь в личное пространство. — Так и быть, я отдам тебе пирог, если ты выглянешь из своей норы. И вообще. У меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться! — Драматическая пауза после этих слов была явно нацелена на то, чтобы выманить на любопытство, и это в итоге сработало. Шиын медленно и напряжённо поднял голову, чтобы встретиться с улыбающимся Сухо. — Давай до утра смотреть ужастики? Как тебе идея, м?          — Ужастики? — хмуро уточнил Шиын.         — Ага. Неужели ты никогда так не делал? Не устраивал себе марафон страшных фильмов, чтобы потом спать со светом и бояться идти в туалет? — искренне удивился Сухо.         Шиын, тяжело вздохнув, отвёл взгляд и с тоской вспомнил, что да, устраивал. Только смотрел всю ночь не хорроры, а видео, на которых его мать увлечённо доносила до учеников математику и геометрию, с лёгкой улыбкой в голосе рассказывая про сухие цифры.          — Нет, не делал.          — Тогда ты многое потерял, Шиын-а! — загорелся вмиг Сухо. — Могу поставить мои любимые японские хорроры. Там такие скриммеры, ух! Что скажешь?          Шиын на самом деле не знал, что ответить. Очевидно, что Сухо всеми своими силами пытался избавить их двоих от неловкости и всем своим видом показывал то, что на него это никак не повлияло и вообще ничего такого в этом нет. Получалось ли у него? Несомненно. И будь реакция тела и правда связана с простым пубертатом и гормонами, Шиын, возможно, посмеялся бы и выбросил из головы данное недоразумение. Но такой роскоши он себе позволить не мог. Аналитический склад ума мгновенно вывел формулу, по которой отныне, такая сладкая, такая нужная, близость Сухо становилась опасной.          И если до этой странной ночи Шиын почти спокойно и без терзаний смог принять в себе чувства к Сухо, то сейчас новое открытие ударило настолько внезапно, что почти оглушило.         Шиын понял, что влюблён в Сухо не только платонически. Понял, что влечёт к нему с этой минуты не только тем, что люди называют душой.          Но и телом.          Шиын хотел Сухо. Это прояснилось так ярко, что сомнений не осталось. Как и в том, что короткий миг, когда Сухо вжимал собой в твёрдый диван, станет отложенным в мозгу триггером, который одна часть сознания будет заталкивать куда подальше, лишь бы забыть, а другая, тёмная, новая сторона, вступая в союз с голодом, который, как оказалось, умеет не только пожирать, но и порождать — воскресит ещё ни один десяток раз.         И этот самый голод, сожрав гордость, с лёгкой руки вернет Шиыну то, с чем по неопытности он знаком не был.         Похоть.         Липкую, стыдную похоть, которую придётся прятать так же умело, как преступники скрывают улики.          Именно поэтому у Шиына происходила настоящая схватка в голове после предложения Сухо. Здравый смысл толкал бежать подальше от этой квартиры, пропитанной стыдом и тонким ароматом Сухо, но тот самый голод шёпотом Иуды принуждал остаться, звуча логично и вполне весомо.          Ведь если сбежать сейчас, не станет ли понятно, что Шиын палится?          Внутреннюю дискуссию прервал Сухо:         — Шиын-а, если ты так и будешь молчать, я включу нечто другое. И тогда краснеть придётся уже нам двоим.          — Включай давай свои ужастики, — устало проговорил Шиын, игнорируя шёпот ликования внутри себя. — И только попробуй орать и скакать на скриммерах, я выкручу пробки и уйду. А ты будешь спать в темноте. Тебе сейчас нежелательно слишком перегружать мозг, тебе ясно?          — Хорошо, мамочка! — поджимая губы, норовящие расплыться в улыбке, сказал Сухо и показал большой палец, прижав подбородок к шее, выглядя при этом так нелепо, что Шиын против воли фыркнул, скрывая лёгкую усмешку.          И до самого конца, пока Сухо не заснул, несмотря на отвратительные звуки из динамиков, Шиын гнал от себя мысли, что весь этот длинный день подчеркнул одну простую истину – Шиын для Сухо друг. Настоящий, верный, добрый.          Друг, который никогда не ответит взаимностью, играя "за другую команду".          И пора было бы это признать, но Шиын трусливо выбросил эти мысли, бессовестно укладываясь рядом, выключая телевизор и придвигаясь ближе. Пусть утром будет больно и стыдно. А ещё вероятно мерзко и тошно от самого себя. Но сейчас время кормить голод.         В этот раз голод сжирает совесть.