Skin to Skin

На следующий день Сан сделал нечто почти революционное: написал заранее. Уён как раз стоял на кухне, пытался пить кофе, гладить Бёль ногой и не споткнуться о провод от зарядки, у которого явно были собственные планы на это утро. Телефон завибрировал на столе. Уён покосился на экран и отвернулся, хотя имя Сана уже бросило его в жар. — Я не ждал, — сообщил он Бёль. Бёль не сочла нужным реагировать. Уён был взрослым человеком с принципами, самоуважением и вчерашним обещанием Минджи не принимать сексуальное напряжение за знак судьбы. После Гону Минджи почему-то считала, что мурашки — слабая доказательная база. Поэтому Уён сделал вид, что принял взвешенное решение, и схватил телефон. Сан [10:14]: Можно я зайду к тебе сегодня? Уён замер. Следующее сообщение пришло почти сразу. Сан [10:14]: В кофейню. Не домой. И ещё одно. Сан [10:15]: И только если ты не против. Уён перечитал сообщения три раза. И ещё раз — исключительно чтобы найти подвох. Подвоха не нашлось. Вот это уже было что-то: не внезапное появление под домом, не «я просто проходил мимо» и не очередное явление загадочного красавца из тени, а нормальный человеческий вопрос. Планка была где-то на уровне плинтуса, но Сан хотя бы не умудрился пройти под ней. В их текущей ситуации это уже считалось олимпийским достижением. Выдавать полный доступ к собственной жизни Уён, разумеется, не собирался — но испытательный срок Чхве Сана пока можно было продлить. Уён взял телефон двумя руками. Потом положил. Потом снова взял. Уён [10:16]: вау Уён [10:16]: спрашивает разрешение Уён [10:16]: какой воспитанный Ответ пришёл не сразу. За это время Уён успел решить, что Сан передумал, умер, исчез в своём обычном стиле или наконец понял, что переписка с Уёном — не для слабых духом. Экран снова загорелся. Сан [10:17]: Я могу не приходить. Уён закатил глаза так выразительно, что Бёль наконец соблаговолила посмотреть на него. — Вот видишь? — сказал он ей. — Ну что за королева драмы. Бёль никак это не прокомментировала — молчаливые обвинения в лицемерии вообще были её сильной стороной. Она лениво потянулась и ткнулась носом в край телефона у него в руках. — Нет уж, — предупредил Уён. — Тебе нельзя снова становиться его адвокатом. Ты знаешь о нём ровно ничего, а ведёшь себя так, будто он уже нанял тебя за баночку премиального паштета. Уён [10:17]: не драматизируй, сан-и Уён [10:18]: я работаю до 22 Уён [10:18]: приходи после 18:45, если сможешь сидеть в кофейне, не нарушая мои границы Пауза. Сан [10:20]: Я буду вести себя нормально. Уён фыркнул. Уён [10:20]: смелое заявление Сан [10:21]: Я постараюсь. Уён против воли улыбнулся. Сан не написал ничего выдающегося: не посыпал голову пеплом, не прислал исповедь на шесть экранов. Просто спросил, можно ли прийти, и пообещал постараться. И именно это выбило из Уёна всю заготовленную язвительность. Уён не понимал, чего ему сейчас хочется больше: принять извинения, запустить Сану в голову чем-нибудь тяжёлым или опуститься перед ним на колени и расстегнуть ширинку его брюк. Последний вариант он мысленно вычеркнул первым, потом признал, что это было бы фальсификацией материалов дела — следствие должно было рассмотреть все варианты развития событий, даже откровенно сомнительные. И сомнительно откровенные тоже. Сан больше ничего не писал. Вёл себя нормально, гад такой.

***

Уён пришёл на работу на десять минут раньше, что само по себе уже нарушало естественный порядок вещей. Он улыбался клиентам, взбивал молоко, подписывал стаканчики, притворялся, что не проверяет телефон каждые три минуты, и в целом держался с видом того, кто дал обещание лучшей подруге и теперь страдал от последствий собственной ответственности. О Сане он, разумеется, не думал. Ни капельки. Просто надел чуть более удачную рубашку под фартук, уложил волосы аккуратнее обычного, поправил ворот так, чтобы небрежность выглядела тщательно продуманной, и проверил своё отражение в кофемашине всего четыре раза. Это была нормальная профессиональная подготовка бариста: клиентам, в конце концов, приятно, когда им готовит кофе красивый человек. Минджи заметила его старания едва ли не сразу, что Уён считал вопиющей несправедливостью: на смене она должна была быть коллегой, а не кем-то, кто видит его насквозь и пользуется этим в корыстных целях. — Ого, — сказала она, оценивающе протянув слово. — Кто-то сегодня выглядит так, будто собирается быть случайно увиденным. — Я всегда выгляжу так, будто меня должны случайно увидеть. — Сегодня на это «случайно» явно стояло напоминание в календаре. — Минджи-я, мне нужно работать. Мне некогда выслушивать клевету. — Конечно. Дверь же сама себя не проверит. Уён оскорблённо приложил ладонь к груди. — Я проверяю поток клиентов. — Угу. Особенно тот поток клиентов, который обещал прийти после 18:45. — Поток потенциальных клиентов. Минджи посмотрела на него поверх стаканчиков. — Я очень стараюсь сохранить к тебе уважение. — Ты вчера уже это говорила. — Потому что ты очень стараешься, чтобы мне приходилось это повторять. Рабочий день, к сожалению, не считал личную жизнь уважительной причиной для перерыва. К четырём часам Уён уже успел принять заказ на «кофе без кофеина, но чтобы бодрило», объяснить мужчине средних лет, что эспрессо не увеличится в объёме от одной только силы желания, и почти без потерь сориентировать девушку, которая растерянно оглядывалась у стойки. — Молодой человек, извините, я ищу уборную. Уён добродушно улыбнулся и указал на дверь в конце коридора. — Не извиняйтесь. Продолжайте искать, я в вас верю. Девушка моргнула — и рассмеялась. — Вон туда? — Именно. Вы уже почти у цели. Следующий посетитель с самым серьёзным лицом спросил, продают ли они кофе. — В кофейне? — переспросил Уён. — Да. Уён временно потерял связь с реальностью. Внутри него маленький уставший бариста уже замахнулся полотенцем, готовый отвесить смачного леща во имя всей сферы обслуживания. Внешний Уён держался. Потому что внешний Уён вроде как любил людей. — Есть, — сказал он с ослепительной улыбкой. — Но только для тех, кто прошёл первый уровень и прочитал вывеску. Особого упоминания заслуживала клиентка, заказавшая «побольше сиропа, но чтобы не слишком сладко». Уён посмотрел на неё с нежностью человека, который в прошлой жизни сжёг деревню и теперь отрабатывал карму. — Конечно. Приготовим что-нибудь с лёгким послевкусием ваших внутренних противоречий. Ближе к вечеру кофейня прогрелась до привычного рабочего хаоса: пахло молотым кофе, тёплым молоком и сахаром, кофемашина шипела без пауз, а за окном мелкий дождь размазывал по стеклу огни вывесок. Казалось, все жители района одновременно решили, что без кофеина их жизнь потеряет смысл. Уён носился от кассы к полкам с сиропами, от полок — к витрине с десертами, отвечал на вопросы, принимал заказы, изображал дружелюбие, внутренне матерился и держался исключительно на автопилоте, чистой вредности и остатках собственного великолепия. — Вам айс-латте, но горячий? — переспросил он. — Да. — Разумеется. Сейчас сделаем всё невозможное. Внутри было тепло, шумно и тесно от чужих голосов: звенели ложки, кто-то смеялся у окна, кто-то спорил у кассы, а над всем этим висел сладковатый кофейный воздух. Уён почти растворился в этом гуле — раздражающем, но знакомом. Здесь всё подчинялось простым правилам: принять заказ, приготовить напиток, улыбнуться и не убить клиента за вопрос, заслуживающий отдельного круга ада. Поэтому, когда в 18:52 над входом звякнул колокольчик, он поднял взгляд быстрее, чем собирался. Сан стоял у двери — в чёрном пальто, аккуратный, собранный, слишком тёмный для мягкого света кофейни. На плечах блестели мелкие капли дождя, волосы у висков чуть выбились из укладки, но лицо оставалось спокойным — почти неприлично спокойным. Он выглядел так, будто отнёсся к обычному походу за кофе с такой серьёзностью, что сам до конца не был уверен, делает ли всё правильно. На руках, конечно, перчатки. Они должны были смотреться неуместно, но вместо этого выглядели возмутительно хорошо. Блять. Даже непогода на нём выглядела как часть образа. Уёну это не нравилось. Уён считал, что погодные явления не должны работать на чужую сексуальность. Зал вокруг продолжал жить: кто-то возился с крышкой на стакане, кто-то раздражённо искал карту, звенела посуда, а очередь медленно ползла вперёд уже не из надежды, а из принципа. А Сан стоял так тихо, будто весь этот шум не решался к нему подойти. Он не пошёл к стойке. Сначала замер на пороге и посмотрел на Уёна, как будто проверял: можно ли. Не у помещения. У него. Это было совершенно нечестно, потому что работало. Уён приподнял бровь и кивнул в сторону свободных столиков, будто позволял не Сану, а особо проблемному клиенту занять место в пределах видимости. Сан вошёл и сел за столик у окна — не самый дальний, не самый близкий. Такой, где его нельзя было не заметить, но можно было игнорировать, если очень постараться. Уён старался плохо и ненавидел себя за это: взгляд всё равно возвращался к Сану. За спиной Сана стекло отражало мокрую улицу и дрожащие пятна ламп. Он сидел слишком неподвижный для живой кофейни: пальто висело на спинке стула, а в чёрных перчатках он держал белое меню. Не прятался в углу, не пытался слиться с интерьером и не делал вид, что оказался здесь случайно. Не ловил взгляд Уёна украдкой — просто оставался там, где его можно было увидеть. На расстоянии. Красные флаги, как выяснилось, тоже умели соблюдать границы. В голове тут же всплыл голос Минджи: «Не игнорируй красные флаги». Красный, к сожалению, всё ещё шёл ему отвратительно хорошо. Вся холодность Уёна сдохла тут же — где-то между кассой и рабочей зоной. Этого оказалось достаточно, чтобы он чувствовал присутствие Сана кожей. Уён потянулся к верхней полке за новой пачкой стаканчиков. Рубашка под фартуком задралась совсем немного — ровно настолько, чтобы холодный воздух коснулся поясницы. Ничего особенного. Обычное рабочее движение. Абсолютно не повод кому-либо в кофейне внезапно забыть, как устроено дыхание. Уён поставил стаканчики перед собой и только потом заметил, что Сан смотрит. Не нагло и не так, как смотрят люди, уверенные, что имеют право. Хуже — так, будто он увидел что-то случайное и теперь из последних сил пытался вернуть это миру обратно. Уён привык, что на него смотрят с желанием. Но Сан смотрел иначе — почти испуганно. Как будто желание было не правом, а чем-то, что нужно держать на поводке, пока оно не перегрызло кому-нибудь горло. И Уён вдруг перестал понимать, тянет ли его подразнить Сана ещё сильнее или впервые в жизни отступить первым. Он медленно опустил край рубашки. Часть его хотела возмутиться, другая, значительно менее ответственная, — снова потянуться к верхней полке и проверить, насколько у Чхве Сана крепкая выдержка. Третья уже мысленно писала заявление на увольнение, потому что работать в таких условиях было невозможно без компенсации за вредность. Когда очередь на мгновение поредела, между стойкой и столиком у окна наконец появилось достаточно места для разговора. — Что? — спросил Уён резче, чем собирался. Сан вскинул голову слишком быстро. — Ничего. — У тебя «ничего» сейчас выглядело очень неубедительно. Сан помолчал. — На тебя сложно не смотреть. Уён моргнул. Раз. Другой. — Господи, — пробормотал Уён, делая вид, что внезапно очень занят крышками. — Предупреждать надо, когда собираешься выбить кому-то из головы половину словарного запаса. — У тебя хорошо получается держать всё под контролем. Уён резко вскинулся. Сан, кажется, понял, что снова сказал что-то слишком прямо, и опустил взгляд — не смутившись, скорее заставляя себя замолчать. Минджи очень медленно протирала идеально чистую ложку. — Мне за это доплачивать будут? — вполголоса спросила она. — За что? — прошипел Уён. — За работу в зоне повышенной романтической радиации. Проблема была не в Минджи, а в том, что она была права: сосредоточиться становилось всё сложнее. Уён умел работать с откровенным флиртом — это была его родная стихия: улыбаться, добивать взглядом, говорить что-то неприличное и уходить победителем. Сан же делал другое — говорил спокойно и почти буднично, просто называя факт. И Уён внезапно не знал, куда деть руки. Сан подошёл к стойке — не слишком близко, оставив между ними понятное расстояние. Уён заметил это сразу и разозлился на себя за то, что заметил с благодарностью. — Добро пожаловать, — сказал он своим самым профессиональным голосом, который теперь звучал подозрительно на полтона выше. — Что будете заказывать? Сан посмотрел на доску с меню так, словно она требовала не выбора напитка, а морального самоопределения. — Я не знаю, что выбрать. — Тогда зачем пришёл? Сан посмотрел ему прямо в глаза. — Потому что ты здесь. Уён уставился на кофемашину так, будто искал кнопку экстренной эвакуации. Минджи замерла с пальцем над экраном терминала. — Нет, — сказал Уён. — Нет? — переспросил Сан. — Нет. Ты пришёл в кофейню, где работаю я, после того как оставил меня с содранным коленом, испортил мне неделю, расшатал нервную систему и добил остатки режима сна. Так что нет, Чхве Сан. Ты не можешь прийти сюда из-за меня и даже не дать мне выбрать тебе напиток. Сан задержался на меню, потом снова повернулся к Уёну. — Хорошо. Уён прищурился. — Что «хорошо»? — Выбери мне напиток. Минджи за соседней кассой наблюдала с таким видом, словно рабочий день наконец начал себя оправдывать. — Ты попробуешь мой фирменный, — решил Уён. — Хорошо. Уён недоверчиво склонил голову. — Вот так просто? — Ты сказал не спорить. — Я ещё не сказал. — Но собирался. Уён хотел возмутиться, но на полпути потерял мысль. Сан, кажется, только что пошутил — не громко, не уверенно, но уголок его губ дрогнул, а взгляд на мгновение стал непривычно живым. У Уёна внутри что-то тихо подалось навстречу. Это было опаснее ямочек. — Ладно, — сказал он и слишком деловито развернулся к рабочей зоне. — Тогда начнём мягко. Мой фирменный латте с карамелью. Не спорь. У тебя лицо человека, который скажет «мне без сахара», а потом будет пить с видом мученика. — Я не собирался спорить. — Это потому, что ты быстро учишься. Уён готовил латте с особой тщательностью, никак не связанной с тем, что Сан смотрел на него. Просто он профессионал. Профессионалы делают идеальную пену. Профессионалы не думают о том, как чёрные перчатки выглядят на белом стакане. Профессионалы уж точно не представляют, как эти руки могли бы… — Так, — шепнул Уён себе под нос. — Работать. Свежая порция эспрессо. Молоко нужной температуры. Чуть меньше сиропа, чем обычно: отправлять Сана в сахарную кому первым же латте Уён всё-таки не собирался. Капля мёда. Щепотка соли, чтобы вкус стал глубже. Пенка — ровная, мягкая, без единого лишнего пузырька. Уён даже задержался над питчером дольше обычного, следя, чтобы молоко не перегрелось. За спиной Минджи хмыкнула — тем самым звуком, которым она обычно сообщала Уёну, что всё поняла и будет использовать это против него. — Даже не начинай. — Ты так не стараешься даже для постоянных клиентов. — Минджи-я, работай. — Я как раз работаю. Изучаю корреляцию между проблемными мужчинами и скоростью приготовления латте. Уён схватил маркер и машинально вывел на стаканчике: «самому горячему сталкеру». И замер, глядя на собственную надпись. — Блять, — прошептал он. Сан чуть подался вперёд, но всё равно остановился вовремя. — Всё в порядке? — Всё прекрасно, — выпалил Уён. Потом, по совершенно необъяснимой причине, Уён пририсовал рядом маленькое сердце. Рука сделала это сама. Руку следовало допросить отдельно. Уён испугался, попытался превратить сердце в звёздочку и добился только того, что на стакане появилось что-то среднее между признанием, морской звездой и пятном из теста Роршаха. Сердечко было ошибкой. Улика такого уровня могла развалить всю защиту в суде, поэтому Уён, стиснув зубы, зачеркал его до бесформенного чёрного нечто. Вот. Теперь это было уже не сердечко. Теперь это было вещественным доказательством паники. Уён поднял взгляд — и понял: Сан видел всё. Разумеется. Конечно. Прекрасно. Уши начали гореть. — Творческий процесс, — выдал Уён. — Просто творческий процесс. Не всем дано понять. — «самому горячему», значит. Уён выронил маркер, и тот стукнулся об пол предательски громко. — Что? — Остальное я пока оставлю без комментариев, — спокойно продолжил Сан. — Но комплимент понял. Он кивнул на чёрную кляксу. — Это должно было быть сердце? Минджи издала звук, очень похожий на подавленный смешок человека, которому потом обязательно понадобится подробный отчёт. Уён временно лишился дара речи. — Это политика заведения. — Рисовать сердца? — Поддерживать эмоциональное состояние клиентов. — Всем клиентам? — Самым проблемным. Сан чуть помедлил. — Тогда спасибо. Моё стало лучше. Вот поэтому Сан был проблемой. Потому что на такие фразы обычно отвечали шуткой, флиртом или хотя бы самодовольной улыбкой. Сан сказал это без тени игры — так, будто действительно принял замазанное сердечко за попытку сделать ему немного легче. Уён ненавидел тех, кто ничего не требовал, ничего не выпрашивал, а всё равно умудрялся забрать половину воздуха из помещения одной благодарностью. — Ты сейчас флиртовал? — спросил он, потому что происходящее срочно нужно было загнать в категорию, с которой Уён умел работать. Сан задумался. — Кажется, да. — Не делай так. — Плохо? — Нет, поэтому и не делай. Сан опустил взгляд, но улыбку всё равно не сдержал. Уён немедленно отвернулся к латте, потому что если Сан сейчас улыбнётся по-настоящему, придётся либо уволиться, либо выйти за него замуж, а Уён сегодня не был готов ни к карьерным, ни к семейным потрясениям. Он поставил заказ на выдачу. — Чхве Сан! Когда Сан забирал напиток, пальцы в перчатках легли на картонный стаканчик так, чтобы не задеть руки Уёна, и внутри неприятно шевельнулась всё та же смесь: обида, любопытство и что-то совсем неуместное, подозрительно похожее на нежность. — Я не кусаюсь, — вырвалось у Уёна прежде, чем он успел остановиться. Сан медленно встретился с ним взглядом. На миг в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Уёна окатило жаром до кончиков пальцев. — Жаль, — сказал Сан. Пауза вышла слишком плотной. Сан, кажется, сам услышал, как это прозвучало. Или понял по Уёну — что, в общем, было несложно. Он добавил тише: — В этом и проблема. У Уёна в голове что-то коротко замкнуло. Он вдруг очень ясно представил, куда именно можно было бы укусить Чхве Сана, если бы вселенная была добрее, а сам Сан — хотя бы на десять процентов менее странным. И тут же мысленно дал себе пощёчину. Не на рабочем месте, Чон Уён. Не на рабочем, блять, месте. Он привык смущать людей — не наоборот. — Иди пробуй, пока я не включил в счёт персональное обслуживание. Сан вернулся к столику и, прежде чем сделать глоток, замер над латте. Замалёванное сердце под надписью выглядело совершенно нелепо, и Уён старательно делал вид, что протирает стойку, но всё равно заметил, как Сан большим пальцем в чёрной перчатке осторожно провёл по словам: «самому горячему сталкеру». Именно по надписи. Медленно, почти бережно. Картон едва слышно шуршал под чёрной кожей. Потом палец вернулся туда, где Уён пытался уничтожить сердечко-звезду-катастрофу, и задержался на неровной линии маркера. Уён стоял за стойкой с питчером в руке и почему-то не мог отвернуться. В этом было что-то… не смешное. Не криповое. Трепетное, что ли. Как будто Сан держал в руках доказательство того, что Уён о нём подумал: написал глупость, испугался собственной смелости, попытался исправить и сделал только хуже. И Сан не смеялся — касался этих слов, а потом замазанного сердца так осторожно, будто всё это правда имело значение. Не Уёна, даже не его руки — всего лишь картонного стаканчика с нелепой фразой и плохо спрятанной уликой. Но почему-то у Уёна перехватило дыхание так, будто прикоснулись всё равно к нему. Уён резко отвернулся. — Ты покраснел, — сказала Минджи с той мерзкой нежностью, на которую имеют право только друзья, видевшие твои худшие решения в режиме реального времени. — Я перегрелся от кофемашины. — Ты стоишь у холодильника. — Он горячий. — Кто, холодильник? — Минджи-я, работай, а. Сан сделал первый глоток. Уён, конечно, не смотрел — просто периферическое зрение у него было выдающимся. Сан опустил стакан с видом человека, не ожидавшего от кофе ничего хорошего. — Вкусно, — произнёс он. — Что? — тут же напрягся Уён. — Чхве Сан, только попробуй сказать, что невкусно. Я всё ещё выбираю между прощением и убийством. — Я сказал, что вкусно. — Ты говоришь так удивлённо, словно раньше кофе тебе выдавали в качестве наказания. — Я привык к плохому кофе. — Это не привычка, Сан-и. Это повод обратиться к специалисту. Сан улыбнулся — слабо, но по-настоящему, и Уён уже почти успел порадоваться, когда запоздало зацепился за одно слово. Привык. — К плохому кофе? — уточнил он. — Да. — Где именно ты пьёшь его в таких количествах, что это стало частью личности? Сан опустил взгляд к латте. — В больницах. Иногда на заправках. Кофемашина шумела, клиенты разговаривали, Минджи доставала новую упаковку трубочек — всё как обычно. Но Уён на мгновение услышал только это. В больницах. И на заправках. Так не говорят люди, которые иногда навещают родственников в больнице, раз в год проходят обследование или покупают кофе на заправке, когда другого выбора нет. Так говорят те, для кого больничные автоматы и придорожный кофе давно стали частью привычного маршрута. Уён взял тряпку и вышел в зал — ближайший к Сану столик внезапно стал выглядеть особенно грязным. — В больницах, — повторил он медленно. Сан, судя по всему, понял, что выдал слишком много. — Да. — Часто бываешь в больницах? Пауза вышла слишком длинной для обычного ответа. — По работе. — Ты врач? — Нет. — Медбрат? — Нет. — Сан-и, ты сейчас сам копаешь себе яму и почему-то делаешь вид, что лопата не твоя. Сан опустил глаза. В нём снова было то, что Уён никак не мог нормально разложить по полочкам: вина, осторожность, желание сказать правду и страх, что правда разрушит всё раньше времени. — Я не хочу тебе врать, — сказал Сан. Картонный стаканчик едва заметно подался под его пальцами. Уён фыркнул. — Обнадёживающее начало. После такого обычно врут особенно артистично. — Тогда я промолчу. — Ещё больше бесит. — Я знаю. Сан не делал вид, что Уёну кажется. Не пытался выставить его истеричным. Не говорил «потом поймёшь» с видом мудрого страдальца, которому все должны аплодировать за загадочность. Он просто сидел с дурацким стаканом, всё ещё иногда проводил по нему пальцем, и было видно: каждую недосказанность он ненавидит не меньше Уёна. Мысль была очень неудобной. Потому что куда проще было бы, если бы Сан и дальше вёл себя так, чтобы на него можно было злиться без оговорок. Тогда всё оставалось бы простым — без вот этого мерзкого внутреннего «а вдруг». А вдруг за всей этой странностью правда есть не жестокость. Не игра. Что-то другое. Уён показал двумя пальцами на свои глаза, потом на Сана: «я слежу за тобой». Сан, к удивлению Уёна, понял. И чуть заметно поднял стакан, будто сдавался. Уён немедленно вернулся к заказам, потому что Сан не имел права оказываться ещё и милым. Через несколько минут, когда очередь немного рассосалась, Сан снова подошёл к выдаче. Уён уже начал замечать расстояние между ними так же автоматически, как температуру молока. — Ещё что-то? — спросил он. — Или ты пришёл официально повысить оценку моему напитку до «лучшее, что случалось в твоей трагической жизни»? — А ты что пьёшь? Уён не сразу понял вопрос. — В смысле? — Когда не готовишь для других. Сан провёл большим пальцем по ребру стаканчика, и картон тихо отозвался под перчаткой. Уён ненавидел, что теперь у него, кажется, появился любимый звук. Жалкое открытие. Сексуальное, но жалкое. Вопрос был до смешного простой, но почему-то выбил сильнее, чем если бы Сан прямо сказал что-нибудь откровенное. Обычно люди спрашивали, что здесь вкуснее, что быстрее, что дешевле, что популярнее. Сан спросил не как клиент — ему действительно было интересно, что Уён выбирает для себя. — Зависит от дня, — ответил Уён, слишком старательно ровняя салфетки. — Если смена нормальная — колд-брю. Если посетители весь день проверяют мою веру в человечество — двойной эспрессо и желание эмигрировать. — А сегодня? Уён поднял голову. Сан не улыбался, но в его взгляде было сосредоточенное, почти упрямое внимание. Не то, которым смотрят на красивого человека. То, которым пытаются запомнить. — Сегодня, — сказал Уён, — мне, видимо, нужно что-то покрепче. — Из-за меня? — Не льсти себе. Из-за тебя мне нужен личный психотерапевт. Сан воспринял это так буквально, что Уён почти пожалел, что не сказал что-нибудь менее правдивое. — Я запоминаю, — сказал Сан. — Что? — Колд-брю. Двойной эспрессо. Психотерапевт. Уён даже салфетки ровнять перестал. — Ты сейчас шутишь? — Кажется. — У тебя прогресс. Очень тревожный, но прогресс. Сан снова тронул замазанное место на стакане. — Как мне извиниться правильно? — спросил он вдруг. Уён молчал, не готовый к тому, что кто-то может настолько неловко и прямо подойти к собственной ошибке. — Обычно люди говорят «прости» и надеются, что их не убьют. — Я уже говорил. — Да. Не провал, но пересдача напрашивается. — Тогда научи. Уён хотел ответить сразу, но слова неудачно закончились. Подло. До невозможности подло. Он готовился к защите. К оправданиям. К таинственному «я не могу объяснить», после которого хотелось бить человека меню до появления конкретики. А Сан стоял перед ним и спрашивал не «ты меня простил?», а «как не сделать ещё хуже?». — Для начала, — сказал Уён осторожно, — не надо больше ходить за мной. — Не буду. — И если кто-то из-за тебя падает, не надо исчезать, оставив его одного посреди улицы. Сан побледнел так заметно, что Уён почти пожалел об этой фразе. Почти. — Не оставлю, — сказал Сан тише. — И не надо решать за меня, что мне стоит знать, а что нет. Сан молчал. — Это был пункт с подвохом? — спросил Уён. — Нет. — Тогда почему лицо такое? — Потому что я не знаю, как выполнить его полностью. Уён почувствовал, как раздражение возвращается — острое, знакомое, почти удобное. — Вот видишь? А мы так хорошо шли. Почти цивилизованно. — Уён. — Нет, Сан. Я не буду играть в «угадай, какая травма спрятана за красивым лицом». Плохой геймдизайн: подсказок ноль, наград ноль, эмоциональный урон гарантирован. Каждое слово попало ровно туда, куда должно было. — Я объясню, — сказал Сан. — Не всё сразу. Но объясню. Уён медленно выдохнул. — Ты это обещаешь? — Да. — Опасно. Я очень хорошо запоминаю обещания. — Я тоже. Молчание вышло странным — не тяжёлым, скорее слишком внимательным. — Ладно, — первым не выдержал Уён. — Для первой попытки извинения сойдёт. Троечка с плюсом. — Спасибо. — Не радуйся. Плюс за внешность. — Это входит в критерии оценки? — Нет. Но я сегодня щедрый. Сан едва улыбнулся. И Уён, к собственному ужасу, захотел сделать что-нибудь глупое. Например, сказать Сану, что эта почти-улыбка должна быть запрещена законом. Или проверить, станет ли она настоящей, если подойти ближе. Или просто попросить Сана посмотреть на него ещё раз — так же внимательно. Вместо этого он схватил тряпку и начал протирать уже чистую стойку, цепляясь за профессионализм, рабочую этику и последние крохи самоуважения. — Почему Бёль? — спросил Сан вдруг. Уён оторвался от уборки. — Имя. Почему Бёль? Уён даже не сразу нашёл, чем отшутиться. Запрещённый приём: Сан каким-то образом выбирал вопросы, на которые не хотелось отвечать на автомате. — Потому что она была маленькая, грязная и злая, — сказал Уён. — Но глаза у неё блестели как две звезды. Я сначала хотел назвать её как-нибудь пафосно, но потом она укусила меня за палец, и вся поэзия закончилась. Сан слушал так, будто Уён рассказывал не историю про кошку, а что-то важное. — Ты часто так делаешь? — Называю кошек? — Видишь в ком-то звёзды, даже когда он кусается. Уён на мгновение потерял все готовые ответы. Минджи где-то за спиной сказала: — Ничего себе. Ужас заключался в том, что в одной короткой реплике уместились и коллега, и подруга, и будущий допрос после смены. — Минджи-я, если ты не испаришься прямо сейчас, я испарю тебя сам. — Уже ушла. Она, конечно, не ушла. — Сан-и, — сказал он наконец, — ещё одна такая фраза, и я решу, что ты опаснее, чем выглядишь. — Я не хотел… — Нет, хотел. Просто не понял, насколько удачно попал. Сан не нашёлся с ответом. Но в этот раз тишина не была пустой. Она будто собиралась вокруг них, делая шум кофейни чуть дальше, чем он был мгновение назад. Если Сан продолжит смотреть так — внимательно, не жадно, но почти голодно, — Уён правда сделает что-нибудь необратимое. А глупости сегодня должны были быть строго дозированы.

***

К концу смены людей почти не осталось. Минджи ушла домой пораньше, кофейня наконец перестала гудеть, и Уён, протирая витрину, кивнул на стакан Сана: — Ещё один? — Если ты не устал. — Сан-и, я работаю с людьми. Я умер ещё три часа назад. Сан почему-то вздрогнул. Уён нахмурился. — Это была шутка уставшего бариста. — Я понял. Понял, но не сразу. Сначала он зацепился за слово «умер» слишком буквально, и Уён это заметил — но решил пока не трогать. — Тогда второй будет без карамели. Расширяем твой кругозор. Сан подошёл ближе — и снова остановился ровно там, где Уён ещё мог дышать спокойно. Уён нехотя признал: это было правильным решением. Очень зрелым, очень уважительным и очень мешающим некоторым версиям развития событий. Особенно той, где фигурировала ширинка. — Я хотел увидеть тебя, — сказал Сан вдруг. Уён замер с холдером в руке. Сан, кажется, понял, как это прозвучало. Или увидел, как у Уёна напряглись плечи. — Я сказал неправильно, — добавил он тише. — Я хотел увидеть тебя. В этот раз так, чтобы ты знал. Вот так просто: без красивых оправданий, без «я случайно» и без «мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке». — Увидеть? — переспросил Уён. Сан посмотрел на него прямо. Слишком прямо. — И услышать, — после паузы добавил он. — Звучит так, будто ты пришёл на экскурсию «Чон Уён в естественной среде обитания». — Похоже на то. Уён считал флирт одним из немногих видов спорта, где у него были стабильные шансы на золото. Поэтому то, что Сан посмотрел на него спокойно, почти бережно, а Уён первым отвёл глаза, было личным оскорблением. Сан держался ровно, но в уголках губ пряталась почти улыбка. — Я хочу знать, какой ты, когда не пытаешься меня простить, убить или соблазнить. Уён на секунду перестал дышать. — А кто сказал, что я переставал пытаться? — Никто. — Тогда формулируй точнее. Сан помолчал. — Я хочу знать тебя в промежутках между этим. Уён почувствовал, как жар предательски расползается по лицу. Вот же сукин сын. Сидел весь вечер тихо, пил кофе, притворялся безобидным человеком в чёрном пальто — и внезапно достал фразу, от которой у Уёна под рёбрами что-то опасно мягко просело. — Ты сегодня слишком разговорчивый, — сказал он, потому что надо было срочно вернуть себе хоть какую-то власть над ситуацией. Сан, к сожалению, не воспринял это как просьбу замолчать. — Ты часто называешь плохим то, что тебе нравится? Уён едва не выронил тряпку. — А ты часто приходишь в кофейню и вскрываешь людей вопросами вместо ножа? — Ножа у меня нет. — Сан-и, в этой фразе была проблема не в инвентаре. Сан позволил себе слабую, почти неуверенную улыбку — будто сам удивился, что у него получилось. Уён не выдержал и рассмеялся. Смех вышел коротким, случайным, но Сан посмотрел на него так, что звук застрял где-то в горле. — Вот она, — сказал Сан. — Кто? — Твоя улыбка. Нельзя было брать тот комплимент из переписки, приносить его в реальность и произносить таким голосом, будто это не флирт, а осторожное прикосновение. — Ты не можешь просто говорить такие вещи так спокойно, — выдохнул Уён. — Почему? — Потому что некоторые здесь и без того держатся на честном слове. Сан опустил взгляд, но улыбку в этот раз не спрятал. И Уён поймал её, как улику, и мысленно аккуратно положил рядом с «умеет спрашивать разрешение» и «провёл пальцем по стаканчику так, будто это важно». Список смягчающих обстоятельств рос, и Уён вдруг понял, что злиться на Сана было проще. Гораздо проще, чем стоять напротив него и ловить себя на мерзком, неудобном желании всё-таки поверить. — Я хочу тебе верить, — сказал Уён. Он понял, что сказал это вслух, только когда Сан поднял глаза. — Но я не могу просто так, — продолжил Уён. — Не после того вечера. Не после того, как ты ходил за мной. Не после всего этого. Понимаешь? — Понимаю. — Правда? — Да. — А то ты иногда выглядишь так, будто тебе надо объяснять базовые социальные нормы через обучающие карточки. Сан посмотрел на него без тени улыбки. — Возможно, это помогло бы. Уён снова чуть не рассмеялся, но на этот раз удержался только потому, что уже начинал чувствовать себя неприлично счастливым для того, кто всё ещё имел моральное право злиться. Это был плохой знак. Сан не должен был так быстро становиться смешным. — Я сегодня правда старался не сделать хуже, — добавил Сан. Вот так: тихо, неловко, почти сухо — но не холодно. — Ты можешь сказать, чтобы я больше не приходил, — сказал он. Уён медленно поднял взгляд. — И ты уйдёшь? — Да. — Совсем? — Если так тебе будет спокойнее. От этого стало неприятно. Не потому, что Уён хотел, чтобы Сан ушёл, а потому, что впервые за долгое время «нет» звучало как слово, которое действительно может что-то изменить. Сан не торговался. Не давил. Не висел на нём с обидой, которую потом пришлось бы отдирать от кожи вместе с чувством вины. Уён уже знал, как выглядит чужое «я понял», когда человек на самом деле слышит только собственное желание. — Не начинай быть адекватным слишком резко, — сказал он наконец. — Я не успеваю адаптироваться. — Прости. — И не извиняйся за адекватность. Господи, с тобой работы больше, чем с клиентами, которые просят подогреть айс-латте. Сан не стал спорить. — После смены я пойду домой один, — сказал Уён, когда снова смог смотреть на него без риска сделать глупость. — Это не потому, что я не хочу тебя видеть. Это потому, что мне так спокойнее. Сан кивнул без паузы. — Хорошо. И всё: не «я провожу», не «ты мне не доверяешь?», не обиженная тишина. Просто хорошо. Уён сделал вид, что чистые чашки срочно требуют его полного внимания, чтобы Сан не видел, как сильно это «хорошо» попало туда, где Уён вообще-то не планировал ничего чувствовать. Сан ушёл ближе к закрытию. Не исчез и не растворился в темноте — просто поднялся, остановился у двери и посмотрел на Уёна. — Можно я напишу позже? Уён фыркнул. — Ты спрашиваешь разрешение писать мне? — Да. — Это невыносимо. — Почему? — Потому что к такому можно привыкнуть. Сан будто услышал не только шутку. — Тогда напишу позже. — А я, возможно, отвечу. Если переживу приступ собственной адекватности. — Постарайся не умирать. — Ничего обещать не могу. Колокольчик над дверью звякнул коротко и буднично. Уён ещё несколько секунд смотрел туда, где Сан только что стоял. Потом достал телефон и открыл чат с Минджи — она видела слишком много, чтобы остаться без финального протокола. Уён собирался ограничиться краткой сводкой, что в сложившихся обстоятельствах — крайне амбициозно. Уён [21:57]: он ушёл Уён [21:57]: я жив Уён [21:57]: не психопат Уён [21:58]: возможно, козерог, расследование продолжается Минджи ответила моментально. Минджи [21:58]: он оставался до самого закрытия? Уён [21:58]: почти Минджи [22:00]: напиши, когда будешь дома Уён закатил глаза, но улыбнулся. Уён [22:00]: ладно, мам Минджи [22:00]: я младше тебя на два месяца Уён [22:01]: по уровню занудства ты древняя Минджи [22:01]: домой. сообщение. без самодеятельности. Уён [22:01]: скучная Он выключил свет в зале и вышел в вечер, который пах мокрым асфальтом, чужими сигаретами и весной. Машина, конечно, была, но после смены Уён чаще выбирал автобус: меньше парковок, меньше пробок и больше законного права устало смотреть в окно. За руль он садился только когда опаздывал или временно забывал, почему вообще предпочитает общественный транспорт. Автобус высадил Уёна в паре минут от подъезда. Дома ждала Бёль, скорее всего, уже готовая обвинить его в голодной смерти, одиночестве и преступной халатности обслуживающего персонала. Пары минут как раз хватало, чтобы успеть не думать о Сане. О том, как Сан спросил разрешение прийти. Как не подошёл слишком близко. Как провёл пальцем по замазанной кляксе. Как сказал: «Я хотел увидеть тебя. В этот раз так, чтобы ты знал». Как его «хорошо» оказалось спокойнее любых объяснений. Красные флаги не должны были так старательно учиться хорошим манерам, а Уён не должен был выдавать баллы за базовую человеческую адекватность. И всё же он держался почти героически — не написал проблемному мужчине первым, не попросил его остаться и даже не поцеловал. Чон Уён: один. Эмоциональная зависимость: ноль. Ну, может, ноль целых восемь десятых. Но судья был подкуплен. Уён достал телефон на ходу, чтобы написать Минджи, что почти дома, но передумал. Напишет уже из квартиры — именно так поступил бы зрелый и ответственный Уён, которым он весь день прикидывался. И вообще, тот, кто смог не позволить Сану проводить себя домой, имел право сначала насладиться победой, а уже потом отчитываться перед Минджи. Он поднялся по лестнице на свой этаж и застыл так резко, что телефон чуть не выскользнул из пальцев. Гону стоял под дверью. Без сообщения. Без предупреждения. Там, где его не должно было быть.