Skin to Skin

Гону стоял под дверью. Уён сначала даже не понял, что видит его — у своей квартиры, поздно вечером, без сообщения и без предупреждения. Мозг на секунду отказался признавать происходящее, но тело оказалось честнее. Уёна будто окатили ледяной водой. Живот свело, пальцы похолодели, горло сжалось, и вдох оборвался где-то на полпути. Звуки стали глухими и далёкими. Он стоял на последней ступеньке с телефоном в одной руке и ключами в другой, а внутри всё уже отступило назад. Злость, острый язык, умение держать лицо, привычка не оправдываться — всё, что он так старательно собирал после Гону. Осталась только та версия, которая помнила старые правила: не злить, не спорить, не провоцировать. Только бы не сделать хуже. Подъезд вокруг стал тесным и чужим. Пахло сыростью, старой краской и пылью, въевшейся в стены. Лампа над площадкой мигала неровно. Каждый раз, когда свет тускнел, Гону казался ближе. Дверь квартиры была в трёх шагах. Дом был в трёх шагах. Но Гону стоял так, что попасть туда можно было только пройдя вплотную к нему. И от этого три шага вдруг стали невозможным расстоянием. — Ну наконец-то, — протянул Гону. — Я уже думал, ты там умер. Уён сжал телефон крепче. Минджи ждала от него сообщение, и эта мысль почему-то не помогала, а делала всё ещё более нереальным. Гону держался плечом за стену. Вид у него был помятый: куртка застёгнута криво, волосы растрёпаны, лицо усталое, взгляд мутный. От него тянуло алкоголем, дешёвым табачным дымом и чем-то знакомым до тошноты. Он не казался опасным — скорее человеком, которому плохо. Раньше этого хватило бы. — Уён-а, — позвал Гону. Голос был хриплый, с виноватой трещиной. Так, будто он просто продолжал разговор, прерванный несколько месяцев назад, а Уён всё это время обязан был помнить, на чём они остановились. Какая-то идиотская часть Уёна всё ещё знала, что делать: подойти, спросить, ел ли он, сказать «заходи, но ненадолго», усадить на кухне, налить воды. Сделать вид, что это не капитуляция, а человеческая доброта. Уён ненавидел эту часть себя. Особенно за то, что она проснулась первой. — Нет, — ответил он. — Я ещё ничего не сказал. — Вот именно. Решил сэкономить нам обоим время. Гону попытался улыбнуться. Вышло устало и жалко — ровно настолько знакомо, чтобы Уён не повёлся. — Даже не спросишь, как я? Уён не ответил сразу. Слова застряли в горле там же, где несколько минут назад оборвался вдох. — Как ты? — спросил он наконец. Гону посмотрел так, будто Уён уже приоткрыл дверь. — Хреново. Пауза легла между ними настолько привычно, что Уён почти услышал себя прежнего: «Что случилось?» Слабое место оказалось там же: Уён всё ещё слишком легко откликался на чужое несчастье. Даже когда это несчастье стояло под его дверью без приглашения. — Я просто хотел тебя увидеть, — сказал Гону. Уён вспомнил Сана у стойки. Его неловкое, тихое: «Я хотел увидеть тебя. В этот раз так, чтобы ты знал». И от этой рифмы стало противно. Потому что одни и те же слова могли быть осторожным стуком в дверь — или ботинком, уже поставленным на порог. — Увидел, — сказал Уён. — Теперь уходи. Вместо ответа взгляд Гону скользнул по лицу Уёна, задержался на губах. Потом спустился ниже — к расстёгнутому вороту рубашки, к шее, к ключицам. Так смотрят не на человека, а на что-то, что уже однажды считали своим. Сан держал своё желание на поводке. А Гону будто примерял поводок на Уёна. Уён заставил себя поднять глаза к его лицу. — Ты пил, — сказал он. — Немного. — Заметно. — Я соскучился. — Проспись, пройдёт. — Не будь таким. — Каким? Гону оттолкнулся от стены и подался ближе. Уён не отступил. — Таким, — сказал Гону. — Колючим. Ты раньше был мягче. От этой фразы неприятно стянуло живот. Уён узнавал этот тон безошибочно: ленивый, снисходительный, притворно ласковый. Так Гону раньше мог обесценить что угодно — злость, отказ, слёзы, просьбу быть аккуратнее. Уён помнил вечера, когда пытался стать меньше. Не писать несколько сообщений подряд. Не смеяться слишком громко. Не трогать первым. Не спрашивать лишний раз, всё ли в порядке, чтобы снова не услышать ленивое «не душни». Он сжал ключи в кулаке. — Я раньше был глупее, — сказал Уён. — Нет, — Гону покачал головой. — Послушнее. Слово ударило мерзко. Почти физически. Уён улыбнулся. Не потому, что ему было смешно. Просто иногда улыбка была единственным способом не показать, куда попали. — Да брось, Уён. Не делай вид, что тебе не хотелось, чтобы я пришёл. — А должно было хотеться? — Мне было плохо, Уён-а, — сказал Гону тише. — Очень. Я не знал, куда идти. Уён почувствовал, как внутри дрогнула вина. Та самая, которую Гону всегда умел доставать без ключа. — Я просто хотел побыть там, где меня когда-то ждали. Не просьба — крючок. Липкий, до отвращения нежный. — Мне жаль, — сказал Уён. — Правда. Но это не значит, что ты можешь приходить ко мне домой пьяным. Гону посмотрел на него так, будто Уён произнёс что-то жестокое. — Я соскучился. — А я нет. В его лице смешались обида, удивление и злость. Как у человека, который нажал на старую кнопку, а она вдруг не сработала. — Не ври. Уён хотел ответить сразу. Что-нибудь острое. Красивое. Такое, чтобы Гону наконец заткнулся. Но во рту стало сухо. Гону это заметил. — Я знаю тебя. — Нет, — сказал Уён. Голос прозвучал не так уверенно, как хотелось. Но прозвучал. — Ты знаешь старую версию меня. Гону тихо усмехнулся. — А новая, значит, лучше? Уён устало посмотрел на него. — Новая хочет попасть домой. Пьяная тоска сползла с лица Гону, оставив под собой знакомую твёрдость. — Ты с кем был? — Что? — Ты не сразу пришёл. Ты с кем был? — Я был на работе. — До одиннадцати? — Представляешь, после работы люди не телепортируются сразу в подъезд. Гону снова скользнул взглядом ниже — по расстёгнутому вороту, сбившейся рубашке, всему тому, к чему он больше не имел права придираться. — Не похоже. Уёна передёрнуло. — Тебя это не касается. — Уже кто-то есть? — Это не твоё дело. — Значит, есть. А он уже знает, какой ты на самом деле? Уён вдруг очень устал. Не физически. Физически он устал ещё несколько часов назад и честно сказал об этом человеку в чёрном пальто. Это было другое. Как будто кто-то снова набросил ему на плечи тяжёлое мокрое одеяло, под которым он уже однажды чуть не задохнулся. — Уходи, — сказал он. — Я скучал по твоему голосу. По тому, как ты смеёшься. По тому, как бесишься на пустом месте. — Какая трогательная подборка качеств, которые раньше тебя раздражали. — Я был злой. — А я был рядом. Не очень удачное сочетание. Гону помрачнел. — Ты тоже не подарок. Уён ухмульнулся. — Да. Но я хотя бы не прихожу пьяным к бывшим под дверь, чтобы выяснить, с кем они спят. Гону резко отвернулся, и Уён успел решить, что сейчас он уйдёт. Наивность. Гону только выдохнул — длинно, снисходительно — и повернулся обратно. Всё жалкое в его лице куда-то делось. — Не подходи, — сказал Уён. — Я просто хочу поговорить. — Тогда говори оттуда. Гону выдохнул через нос, будто Уён был трудным ребёнком. — Ты всё всегда делаешь сложнее, чем должно быть. Попало. Не смертельно. Но попало. Уён замолчал. И Гону, конечно, услышал это молчание как победу. — Вот, — сказал он приглушённо. — Вот это ты настоящий. А не этот спектакль. — Не надо. — У тебя одна и та же схема. Сначала шутишь, язвишь, строишь из себя непонятно что, а потом всё равно… — Я сказал, не надо. — Уён-а, — Гону снова перешёл на тот самый ласковый тон. — Ты же не умеешь быть один. Тебе всегда нужно, чтобы кто-то был рядом. Смотрел. Слушал. Терпел. Где-то за стеной работал телевизор. В квартире Уёна что-то тихо звякнуло — может, Бёль задела миску, услышав голоса. — Отойди, — сказал Уён, и ненавидел то, как хрипло это вышло. Гону усмехнулся. — Или что? — Или я вызову полицию. Гону коротко, неверяще фыркнул. — Ты? — Я. — Из-за меня? — Нет. Из-за пьяного мужика, который стоит под моей дверью и отказывается уходить. На лице Гону что-то дёрнулось. — Мужика? — А ты думал, какой статус тебе положен? Бывший с привилегиями доступа? Гону посмотрел на ключи в его руке. — Давай без сцен, — сказал Гону и шагнул ближе. — Открой. Я зайду на пять минут. Уён сжал ключи так сильно, что металл болезненно впился в ладонь. — Нет. — Уён-а. Голос Гону снова стал ласковым не к месту. Он правда считал это возможным: подобрать правильный тон, правильную рану, правильное давление — и Уён снова откроется тем же способом. — Нет, — повторил Уён. Гону замер. — Что «нет»? — То самое «нет», которое ты обычно пропускаешь мимо ушей. В Гону что-то сдвинулось. Совсем немного — но Уён увидел. — Ты сегодня такой смелый. Гону снова сократил расстояние, и Уён наконец отступил. Всего на полшага. Полшага оказалось недостаточно. На лице Гону мелькнула довольная тень — и он резко схватил Уёна за запястье. Металл звякнул в кулаке. Не больно сначала — неожиданно. Но пальцы тут же сжались, и боль пришла второй волной: тупая, горячая, унизительная. Плечи зажались сами, дыхание оборвалось. Все слова, все шутки, все красиво расставленные границы собрались в одну точку под чужой ладонью. И это было до злости смешно — после целого вечера с человеком, который умудрялся брать картонный стаканчик так, чтобы не задеть кожу Уёна даже случайно. Сан боялся коснуться его без права. Гону вообще не понимал, что право нужно. — Отпусти, — сказал Уён. Гону держал. — Посмотри на меня. Уён посмотрел. Прямо — и так зло, что Гону, кажется, на мгновение его не узнал. — Ты опять это делаешь, — процедил Гону. — Доводишь, а потом строишь из себя жертву. Уён заставил себя улыбнуться. Глупо, наверное. Но хоть что-то должно было не дрожать. — Скучал по мне, значит? Гону сжал пальцы сильнее. — Не начинай. — Нет, мне просто интересно. Ты пришёл переспать или напомнить, что я сам во всём виноват? А то программа вечера расползается. — Ты сам меня вынуждаешь. — Гону, — сказал Уён очень тихо. — Убери. Руку. Уён не вырывался. Не умолял. Не пытался сгладить. Просто смотрел ему в лицо. — И что ты сделаешь? Уён хотел сказать что-нибудь идеальное. Сильное. Но запястье ныло, пульс стучал в висках, и слова не складывались. — А то я заору. И сюда выйдет весь подъезд. Несколько секунд Гону не двигался, а потом резко отпустил. Отшвырнул его руку так, будто только что держал не человека, а вещь, которая надоела. Запястье отозвалось резче. Только теперь тело признало боль. — Вот видишь, — сказал он тише. — Ты всё ещё такой же. Уён поднял подбородок. — Нет. — Такой же. Слишком много шума. Слишком много драмы. Слишком много тебя. Уён почувствовал, как что-то внутри него действительно просело — не мягко, как от Сана, а вниз, в холодную яму, где всё ещё лежали все эти слова. Слишком громкий. Слишком требовательный. Слишком эмоциональный. Слишком. Слишком. Слишком. Он вдохнул и вспомнил Сана. «Я хочу знать тебя в промежутках между этим». Тебя. Уён медленно выдохнул. — А ты всё такой же предсказуемый. Гону дёрнулся. — Что? — Сначала «соскучился», потом «ты с кем был», потом «ты сам виноват», потом «тебя слишком много». Господи, Гону, смени пластинку. Даже посетители в кофейне сегодня были оригинальнее. Улыбка исчезла с лица Гону мгновенно. Всё, что притворялось обидой, наконец стало злостью. А потом Гону ударил ногой по двери. Не так, чтобы выбить или сломать. Но достаточно сильно, чтобы грохот разнёсся по подъезду, а Уён вздрогнул всем телом. Гул прошёл по металлу и стенам, лампа над площадкой дрогнула, а внутри квартиры что-то с шумом упало на пол, и раздалось тонкое шипение. Бёль так шипела только когда ей было страшно. И всё. Вся собранность, вся тщательно удерживаемая язвительность, всё это «лишь бы не стало хуже» слетело разом. — Ты совсем охуел? — прошипел Уён. — Кошка у тебя важнее всех, да? Кошка. Подружка. Теперь ещё кто-то. Все вокруг, только не я. — Не смей, — сказал Уён. — Ты совсем больной стал, да? Это просто кошка. Что-то внутри Уёна вспыхнуло так резко, что страх отступил. — Пошёл вон. Гону осёкся. — Уён… — Вон. Сейчас же. — Да брось, я не хотел… — Мне поебать, что ты хотел. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом ещё одна. Гону впервые за всё время посмотрел не на Уёна, а вокруг. Аудитория появилась — и смелости стало меньше. — Ты реально собираешься устроить цирк? — Да, — ответил Уён. — Хочешь проверить? Гону помолчал. Потом криво усмехнулся. — Вот поэтому с тобой даже трахнуться по-человечески нельзя. Фраза ударила мерзко. Не больнее предыдущей. Просто грязнее. Уён открыл рот и ничего не сказал. Ни одной точной фразы. Ни одного удачного удара в ответ. Только липкое желание отмыться изнутри и больше никогда не слышать своё имя его голосом. — Всё равно приползёшь, — сказал Гону. — Когда надоест строить из себя кого-то особенного. Уён дрожал, хотя изо всех сил делал вид, что это от холода. Ему хотелось сесть прямо на грязный пол подъезда и наконец перестать держаться. Запястье болело, сердце било в горло, а за дверью после короткого испуганного шипения Бёль стояла такая тишина, что Уён почти видел, как она забилась куда-нибудь под диван. Но ключи всё ещё были у него. Дверь всё ещё была закрыта. Гону всё ещё стоял снаружи. Значит, Уён выигрывал. — Я лучше сдохну в одиночестве, — сказал он. Гону хмыкнул. — Очень в твоём стиле. Гону ещё постоял, будто хотел сказать что-то напоследок. Потом отвернулся и пошёл к лестнице. Неровно, цепляясь плечом за стену, но всё-таки уходя. Уён не двигался, пока шаги не стихли, а потом ещё долго стоял в подъезде, сжимая в одной руке телефон, в другой — ключи, и слушал собственное судорожное дыхание. И только когда снизу хлопнула входная дверь, он наконец подошёл к квартире. Ключ попал в замок не с первого раза. И не со второго. Победа, как выяснилось, не ощущалась как победа. Она ощущалась как мокрая спина, руки, которые не слушались, и тошнота. Он вошёл в квартиру, не поворачиваясь к подъезду спиной до последнего. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Только тогда Уён понял, что всё это время почти не дышал. Воздух вошёл резко, больно, как будто его не вдохнули, а всунули обратно в грудную клетку. — Всё, принцесса, он ушёл, — сказал Уён. Голос сломался на втором слове.