Skin to Skin

Уён, вопреки расхожему мнению, был не идиотом. Импульсивным — да. Громким — безусловно. Харизматичным — объективно. Склонным флиртовать с ред-флагами, особенно если у них было стильное пальто и ямочки, — к сожалению, тоже да. Но не идиотом. Он замечал странности, анализировал детали и прекрасно понимал, когда история начинала пахнуть не просто чужими психологическими проблемами, а чем-то, во что здравомыслящие люди не лезли без плана эвакуации и хотя бы приблизительного понимания, где выход. Просто делал он это в своём стиле: драматично, смешно и с вайбом того, кого явно нельзя было оставлять наедине с маркерами. Именно поэтому уже на следующий вечер Уён сидел на полу посреди гостиной. Не за столом — за столом всё выглядело бы слишком серьёзно, будто он и правда собирался завести папку с документами, распечатать фото Сана и соединять улики красными нитками. Не на кровати — на кровати было бы слишком сопливо. Опасно близко к тому, чтобы лечь лицом в подушку и признать, что ему не просто любопытно. Пол казался разумным компромиссом. С него всё ещё можно было делать вид, что ситуация находится под контролем. Имиджевые очки без диоптрий он надел исключительно для атмосферы. Со зрением у него всё было в порядке, но расследование без очков выглядело недостаточно убедительно. К тому же в очках Уён выглядел умнее, строже и чуть менее похожим на человека, который уже двадцать минут перечитывал один комплимент. Вокруг него царил рабочий хаос того, кто не паниковал, а проводил исследование. Это были разные вещи, и Уён был готов отстаивать свою позицию в суде. Ноутбук светился перед ним пустой поисковой строкой. Телефон лежал справа, подключённый к зарядке через шнур, который тянулся через всю комнату и уже дважды пытался убить своего владельца. Рядом стояла кружка остывшего кофе, валялась открытая пачка печенья, тот самый маркер, которым Уён пока ничего не отметил, но чувствовал себя с ним увереннее, и пачка стикеров. Стикеры клеить было особо некуда, но это, впрочем, не мешало: один уже красовался на крышке ноутбука с надписью «САН???», второй был на чехле телефона — «НЕ ПИСАТЬ ПЕРВЫМ», а третий Уён зачем-то прилепил к полу. Он не мог объяснить, зачем это сделал, но убирать стикер теперь казалось методологически неверным. Бёль лежала неподалёку в роли независимого эксперта и, судя по выражению морды, была готова вынести приговор без ознакомления с материалами дела. Документ на ноутбуке назывался «Не влюбляться!!!». Уён оценил название и добавил ещё два восклицательных знака — так надёжнее. Подумал и дописал: «до выяснения обстоятельств». Ниже он напечатал: «Расследование ведёт: Чон Уён, пострадавшая сторона». Судя по взгляду Бёль, последняя формулировка была спорной. — Не смотри на меня так, — сказал Уён. — Не тебе судить, ты сегодня пыталась сожрать целлофановый пакет. В списке чатов имя Сана будто специально светилось ярче остальных. Уён уже три раза открывал переписку, перечитывал последние сообщения, смотрел на фотографию, которую отправил сам, ругал себя, закрывал приложение — и через две минуты открывал снова. Это не считалось. Это был анализ данных. Почти. — Я не обязан сразу прощать человека только потому, что он выдал один приличный комплимент, — сказал Уён вслух. Бёль зевнула. Стикер «НЕ ПИСАТЬ ПЕРВЫМ» держался на чехле уже двадцать минут, и для Уёна это была почти духовная практика. Он выдержал ещё несколько секунд, посмотрел на жёлтую бумажку и психанул. — Ты на меня давишь, — сказал Уён и содрал её с телефона. Стикер отправился на крышку ноутбука — туда, где мог продолжать осуждать, но уже с безопасного расстояния. Без него телефон сразу стал выглядеть опасно доступным. Уён положил его экраном вниз, досчитал до пяти и перевернул обратно. Если Сан напишет, а уведомление не будет видно, это уже халатность. Тогда Уён решительно отодвинул его подальше — настолько, насколько позволял шнур зарядки. Через минуту всё-таки подтянул обратно ногой. Не потому, что ждал сообщение, разумеется. Просто если подозреваемый внезапно решит выйти на связь, следователь должен оперативно зафиксировать факт коммуникации. Это называлось профессионализмом, а не жалкой надеждой. Экран не загорался. Уён злился на него так, будто телефон лично участвовал в заговоре. Он не сорвался к Сану. Не написал. Не стал уточнять, что тот имел в виду под своим «я правда никогда раньше ни за кем не следил». Даже не отправил сообщение, состоящее исключительно из вопросительных знаков, хотя пальцы чесались так сильно, что это уже почти считалось медицинским симптомом. Одной рукой Уён правил документ, второй вытаскивал из пачки печенье, а третьей, которой у него, к счастью, не было, очень хотелось написать Сану. Самоконтроль держался исключительно на анатомических ограничениях. Уён открыл браузер и начал с очевидного: 최산. Следом попробовал латиницей: Choi San. Добавил город, возраст и район, где они встретились. Потом снова 최산 — уже с раздражением, будто гугл просто недостаточно хорошо старался. Поиск по имени ничего не дал. Значит, пора было подключать фото из Тиндера. Скрин профиля у него, конечно же, был. Не потому, что Сан ему понравился. Просто Уён всегда был на шаг впереди. Обратный поиск выдал десяток «похожих» изображений. Уён посмотрел на первое. Потом на второе. Потом снова на фото Сана. — В каком месте? — возмутился Уён. — У вас там алгоритм сравнивает лица или просто проверяет наличие головы? На экране улыбался какой-то мужчина, который был похож на Сана только при очень плохом освещении. — Нет, красавчик, ничего личного, но до уровня «я заставил Уёна завести документ с пятью восклицательными знаками» тебе далеко. Он полез дальше. Ещё одна вкладка. Потом ещё одна. И ещё. Через десять минут на экране ноутбука их было столько, что браузер уже, кажется, тихо молился о смерти. Каждая следующая сжималась в тонкую полоску отчаяния. Следом Уён взялся за соцсети. Сначала он проверил нормальные места: Instagram, X, Facebook, TikTok. Потом не очень нормальные. Потом те, куда обычно заходят уже не из интереса, а от безысходности. На одной из таких площадок Уён внезапно наткнулся на собственный старый аккаунт — зарегистрированный в пятнадцать лет. Он потратил кучу времени на подбор пароля, трижды оскорбил себя из прошлого и наконец вошёл под ником, который заставил его закрыть лицо руками. — Этого человека больше нет, — сказал он себе. — Он вырос, похорошел и теперь принимает те же плохие решения, только с более дорогим уходом для лица. Сана там он не нашёл. Что было даже обидно. После такого унижения платформа могла бы выдать хоть какой-нибудь результат. Ни одного мутного селфи пятилетней давности. Ни случайного комментария под чужим постом. Ни отметки в баре. Ни рабочего профиля. Ни стыдной подростковой страницы с никнеймом вроде dark_sannie_2013. Чхве Сан существовал в Тиндере, в KakaoTalk и — что особенно бесило — в голове Уёна. За их пределами — нет. Это было нечестно. У людей с такой внешностью всегда должен был быть хотя бы один компрометирующий аккаунт с ужасной причёской из подросткового возраста. Выходило так, словно Сан появился в мире ровно в тот момент, когда отправил Уёну суперлайк. Сначала было смешно. Потом Уён перестал улыбаться. Он захлопнул ноутбук — и почти сразу открыл обратно, потому что драматично закрывать ноутбук было приятно, но ответов не прибавляло. Потом начал записывать: 1. Перчатки. Всегда. Даже в помещении. 2. Шарахнулся от объятия так, будто между нами существовало правило, о котором забыли предупредить только меня. 3. Исчез, когда я упал. Минус сто баллов. 4. Телефон передал двумя пальцами, как будто я радиоактивный. 5. При этом смотрел не как «фу, не трогай меня», а как человек, который сейчас сам себя ненавидит. 6. Говорит: «Мне нельзя сближаться с людьми». Минус балл за клише. 7. В сети — пусто. Или я плохо ищу, или он шпион, или у него настолько хорошая цифровая гигиена, что это само по себе ненормально. 8. Великолепная задница. Отвлекающий манёвр? Возможно. 9. Сталкерит плохо. Книгу держал вверх ногами. Конспирация: 0/10. 10. Не маньяк. Наверное. Маркер лежал рядом — бесполезный, но всё ещё придающий делу вес. Уён перечитал список и добавил ниже уже без номера: У него идеальная линия челюсти, он вежливый, странный и явно нуждается в психотерапии. То есть мой типаж. Это было уже не расследование. Это был диагноз. Причём, судя по всему, Уёну. Бёль лениво дёрнула ухом. — Не начинай. Я не говорил, что он мне нравится. Мне просто интересно, что с ним не так. Чисто в целях безопасности. Кошка отвернулась. Самое паршивое было в том, что версия «я ему противен» больше не держалась так уверенно, как в первую ночь. Уён всё ещё помнил, как Сан отступил. Не просто отшатнулся — словно всё тёплое, что секунду назад почти случилось, вдруг стало ошибкой. Хуже всего было не падение, а собственное унизительное желание не злиться, а понять — почему. Но теперь к этому добавилось другое: Сан передал ему телефон двумя пальцами, как будто Уён был радиоактивным, — и всё равно во взгляде у него было это невозможное желание подойти ближе. Вёл себя осторожно, до смешного аккуратно, но не с отвращением. Не как человек, которому неприятно. Как человек, которому нельзя. И вот тут простая версия начинала разваливаться. Потому что если дело было не в брезгливости, если Уён не сделал ничего «не так», если Сан правда хотел быть рядом, но почему-то не мог, — тогда какого хрена он продолжал говорить загадками? Уён не любил, когда ему выдавали половину правды и ждали, что он сам красиво достроит остальное. Он уже однажды достраивал. Ничем хорошим это не закончилось. Уён создал ниже новый раздел: Версии: — не любит прикосновения? — боится прикосновений? — болезнь? — физическая травма? — психологическая травма? — проклятие? — вампир??? — эмоционально недоступный урод. — секта? Маловероятно, но жизнь богата на хуйню. Слишком хорошо одевается для сектанта. — шпион? Маловероятно. Извинился за слежку слишком искренне для человека под прикрытием. — козерог? — скорпион? — козерог с Луной в Скорпионе? Тогда вопросов нет, только соболезнования. — реально опасен. Слово «вампир» показалось лишним. Уён удалил его, выдержал секунду и вернул обратно. Пока рано было исключать версии. Пальцы зависли над клавиатурой. Чем больше пунктов появлялось в документе, тем хуже работала шутка про послесвидательное расследование. Сан был странным. Не мило-странным, не «у всех свои тараканы», не «ну он просто интроверт». По-настоящему странным. И всё равно нравился. В этом и была самая неприятная часть: странность Сана не отталкивала окончательно. Наоборот — тянула глубже, туда, где у нормальных людей обычно включался инстинкт самосохранения. Уён снова открыл переписку. Последнее сообщение Сана всё ещё было там. У тебя красивая улыбка. Казалось бы, обычный комплимент. Ничего выдающегося. Люди постоянно говорили Уёну, что он яркий, милый, смешной, шумный, вызывающий, слишком… Он резко вдохнул и отвёл взгляд. Нет. Не туда. Сан написал просто: красивая улыбка. Не что-то, после чего ожидалось, что Уён немедленно пришлёт фото из душа, хотя в другое время он, возможно, рассмотрел бы вариант в рамках культурного обмена. Будто действительно увидел именно улыбку. И сердцу Уёна, очевидно, нельзя было давать даже минимальный уровень тепла. Оно сразу начинало вести себя как голодная Бёль при звуке открывающегося пакетика корма. Уён ткнул в поле сообщения и написал: что я тогда сделал такого, что тебя оттолкнуло? Посмотрел на сообщение и удалил. Потом набрал: ты всегда такой странный или это мне повезло? Тоже удалил. Наконец написал: привет Уставился на это убожество с ужасом: одно короткое «привет» уже успело сдать его с потрохами. — Господи, Чон Уён, тебе двадцать шесть, а ты ведёшь себя как девственник на первом свидании. Он стёр и это. Пора было подключать взрослого. Взрослым, по трагическому стечению обстоятельств, была назначена Минджи. Она ответила не сразу. На экране появилось её лицо в холодном свете: волосы собраны в небрежный хвост, взгляд сонный, но подозрительный. — Чон Уён, во что ты опять вляпался? — спросила Минджи вместо приветствия. — Почему ты сразу с обвинений? — Потому что ты звонишь вечером, а не заваливаешь меня десятью голосовыми подряд. Значит, либо кто-то умер, либо ты собираешься сделать глупость и хочешь, чтобы я формально была в курсе. Уён обиделся ровно на полсекунды. — Во-первых, я не собираюсь делать глупость. Я провожу расследование. — Это уже звучит как глупость. — Это звучит как превентивная работа с рисками. Минджи прищурилась. — Уён, у тебя за плечом написано: «великолепная задница, отвлекающий манёвр». — Именно. Я учитываю все факторы риска, — сказал Уён, слишком поздно пытаясь прикрыть ноутбук. Минджи закрыла лицо ладонью. — Это тот, который потом ходил за тобой после свидания? — Когда ты вот так это формулируешь, звучит не очень. — А как ещё это сформулировать? — сказала она уже серьёзно. — Я хочу, чтобы ты сейчас без шуток меня услышал. Сталкинг — не романтика, даже если человек красивый, грустный и плох в конспирации. — Согласен, но в его защиту: как сталкер он был ужасен. — Это не оправдание. — Обидно. Я думал, настолько неловкое преследование хотя бы нельзя романтизировать. Минджи шумно выдохнула. — Уён, он следил за тобой. Он поморщился. — Я понял, понял. Красивый, вежливый и с глазами побитой собаки — всё ещё не алиби. Уён поёрзал на полу и придвинул к себе чашку. Кофе был холодный и отвратительный, но отступать было поздно. — Во-вторых, ты не видела его руки. — Я очень стараюсь сохранить к тебе уважение. — Минджи-я, я не оправдываю его. Я просто пытаюсь понять, почему он ведёт себя так, словно прикосновение — это не жест, а нарушение какого-то правила. — Понимать можно. Оправдывать нельзя. — Я знаю. — Тогда что именно ты пытаешься понять? Уён потёр переносицу под очками. — Почему он смотрит так, будто хочет подойти, а потом делает шаг назад — как будто внутри у него срабатывает запрет. — Красиво сформулировал. — Минджи-я. — Всё, молчу. Она не замолчала, конечно. Минджи вообще редко молчала в моменты, когда Уён особенно старательно обходил правду стороной. — Он не похож на Гону, — сказал Уён тише. Минджи сразу стала мягче — совсем чуть-чуть, но Уён заметил. — Я не говорила, что похож. — Ты подумала. — Я подумала, что ты уже был с человеком, который отстранялся, заставлял тебя сомневаться в себе, а потом ты ещё долго пытался снова поверить, что с тобой всё нормально. Уён сжал маркер так сильно, что колпачок хрустнул. — Он не смотрит на меня с отвращением, понимаешь? Я бы понял отвращение. Ну, не понял бы, конечно, я охуенный, но хотя бы схема была бы ясная. А тут… — Уён раздражённо ткнул маркером в сторону телефона. — Тут он явно что-то недоговаривает. И я уже почти верю, что дело не во мне. Вот что хуже. — Это, вообще-то, хорошая мысль. — Нет, это ужасная мысль. Потому что если дело не во мне, то я уже не могу просто обидеться, красиво уйти и быть правым. Взгляд Минджи стал внимательнее. — Уён, если человек пугает тебя, тебе не нужно за него додумывать, почему он так себя ведёт. Даже если он идеально попадает в твой вкус. И не нужно игнорировать красные флаги. — Я знаю. — Точно? — Да понял я, понял. Но красный мне, кстати, очень даже идёт. — Уён. — Я знаю, что выглядит плохо. Серьёзно. Я не настолько идиот. Но когда я с ним говорю, у меня нет ощущения, что он играет со мной. Скорее, что он что-то скрывает так сильно, что сам от этого страдает. Минджи несколько секунд молчала, и это молчание раздражало сильнее любых лекций. — А чего ты хочешь, Уён? — Правды. — Нет. Правду ты хочешь вытрясти, потому что тебя бесит неизвестность. А чего ты хочешь от него? Уён открыл рот. Закрыл. И впервые за весь разговор не нашёл, чем отшутиться. Это было нечестно. Минджи не должна была задавать вопросы, на которые честный ответ начинался не с «он», а с «я». Потому что правда была слишком простой и слишком неприятной. Уён хотел, чтобы Сан снова написал. Хотел, чтобы пришёл — но не внезапно, не как тень под домом, а нормально, спросив разрешения. Хотел понять, что означал этот взгляд: осторожный, голодный до близости и одновременно испуганный ею до ужаса. Хотел, чтобы его выбрали не за то, что он удобный. Не за то, что он вовремя замолчит. Не за то, что научится быть «поменьше». А таким. И вот это было страшнее, чем версия с вампиром. — Я не знаю, — наконец сказал он. Минджи не стала спорить. — Знаешь. Уён сглотнул и посмотрел на телефон. — Не вслух. На другом конце линии стало тише. — Ладно, — сказала Минджи мягче. — Тогда пока не вслух. Бёль поднялась, подошла ближе и села у его колена. Как будто поняла. Или просто надеялась, что в момент слабости Уён даст ей корм. Оба варианта были вероятны. — Просто я хочу, чтобы он оказался не психопатом, ладно? И желательно не вампиром, не сектантом и не козерогом с Луной в Скорпионе, но по этим пунктам я готов к переговорам. — Не оставайся с ним наедине, — сказала Минджи. — И сразу звони мне, если тебя потянет на решения, которые хорошо выглядят только в твоей голове. Уён обречённо посмотрел в экран. — Тогда лучше сразу включить прямой эфир. — Уён. — Что? Я трезво оцениваю масштаб угрозы. — Я серьёзно. Он уже открыл рот для следующей шутки, но передумал. — Я тоже, — сказал Уён тише. — Если он придёт, я напишу тебе. И когда уйдёт — тоже. Не останусь с ним один. Обещаю. Минджи кивнула. — И ещё. Не делай вид, что всё нормально, если тебе страшно или больно. Уён хотел сказать, что ему не страшно. Почти сказал. Но вместо этого посмотрел на открытый чат с Саном и выдохнул: — Обещаю.