На другом берегу

      В полдень в Чудиново всегда было тихо. По-крайней мере, Лика запомнила так. Когда солнце стояло в зените, невозможно было работать на огородах, рыба переставала клевать, жар от чанов для чернения керамики становился непереносимым. Так что, даже во дворе Мастерской прекращалась возня. Ближе к полудню многие чудиновцы укладывались спать. Ведь вставали здесь на заре.       А вот вечером, наоборот, кипела жизнь. Стоило солнцу подползти к краю леса, мальчишки собирались на площади – играть в футбол. Взрослые усаживались на веранде медоварни. Поглощали кружками местную медовуху, к которой, впрочем, обладали удивительной нечувствительностью. Хотя приезжие да Ростовские, которым продавали напиток, утверждали, будто он весьма крепок. Профессор заводил очередной разговор со старостой. О нуждах школы. О планах на будущий учебный год. А то и просто философствовал. Антонина Николаевна бросала все дела и тихонько брела через Самоцветный пояс к холму. Чтобы увидеть в несчетный раз, как вода озера расцвечивается оранжевым и алым. Так и было, буквально вчера, до начала этого бесконечного дня.       Сейчас же Лика боялась встретить кого-нибудь: равнодушного Саню или злого, так не похожего на себя, дядю Митю. Все видели, что Лика с Ксеней уехали, и было непонятно, как чудиновские могли отреагировать на нежеланное возвращение городских. Но Лика, видимо, беспокоилась зря. Деревня будто вымерла. Ни детских криков, ни ругани рыбаков.       Только собаки подвывали и беспокойно лаяли, вторя друг другу. Псы, кажется, чувствовали неладное, они сосредоточились на усиленной охране своих территорий. Собачий вой тревожил тишину и совсем не сочетался с полуденным маревом.       Тоня свернула с площади к гаражам прямо через кусты, ей не было дела до колючих веток и изрядной примеси крапивы. В ее косичках не оставалось листьев, а платье не цеплялось за высохшие стебли травы. А вот у Лики к синяку на ноге прибавилась немалая порция зудящих волдырей и царапин.       Макс вдруг втопил вперед – увидел свою “ниву” с открытым капотом. Но Тоня удержала его.       – Не время.       Макс вздрогнул от прикосновения Тониных пальцев к запястью. Были ли они холодными, точно напитаными ледяной водой? Или, наоборот, горячими, как у Назара? Лика не хотела знать. Ей хватало тех касаний, которые навсегда останутся ощущением ожогов на коже.       Тоня повела Лику, Ксеню и Макса к кострищу. Стрекот цикад стих, стало слышно пение соловья.       Так бывало на рассвете или на закате: косой солнечный свет разбивался тонкими лучами, пытаясь пробраться между узкими стволиками кустарника, рассыпался, наткнувшись на оконную решетку. Лике эти полосы всегда казались похожими на спагетти, которые кто-то просыпал из пачки на стол. Но Лика никогда не видела, чтобы подобные дорожки сквозь день прокладывала темнота.       Ребята шли гуськом, Лика – последней, поэтому она не могла посмотреть на выражение лиц Ксени и Макса. Если они и обратили внимание на необычную альтернативу закату, то голоса не подали. Да Лика и не была уверена, что Ксеня с Максом видели все так же, как она.       Чем ближе подходили к кострищу, тем более резко темнело. Будто кто-то отрывал пластами желтые обои, а под ними обнаруживались черные. Костер все еще не догорел – мерцали красным угли на ветру. Ветер? Лика не поверила собственным чувствам, когда прохладный воздух прошелся по коже и принялся перебирать влажные от пота волосы. Пахло дымом и вечерним лесом, рекой. Лика услышала, как облегченно вздохнула Ксеня, да Лике и самой стало свободнее дышать.       – Садитесь к огню, а то замерзнете, – велела Тоня.       Лика недоверчиво засмеялась – казалось невозможным предположить, что она вообще когда-либо сможет ощутить настоящий холод. Макс стащил со скамейки ковролин и постелил на землю возле кострища, сделал приглашающий жест рукой. Ксеня тут же уселась и принялась рассматривать ссадины на коленях.       – Так, сходи-ка к матери. Принеси теплых вещей. Мои шали у нее, в нитку вплетены кой-какие травы. И принеси еды. Не дело это – на голодный желудок спать ложиться, – дала Тоня указания Максу.       Ксеня воодушевленно закивала, но Лика не ощущала голода, у нее было слишком много вопросов и страхов. И она была абсолютно уверена, что не сможет уснуть. Макс пошел обратно к деревне.       – Вы не боитесь его отпускать? – спросила Лика.       – Максим еще малышом всегда принимался реветь, стоило Назару подойти к дому Марьяши. И морок был ему нипочем с малых лет. Но то, конечно, раньше. Сейчас Назар сильнее.       Тоня обошла кострище и всмотрелась в прогоревшие поленья, потом присела и стала спокойно перекладывать пальцами угли, очевидно, что-то искала. Ксеня вскрикнула. Тоня не обратила на нее внимания. А Лика уже ничему не удивлялась.       Макс вернулся очень быстро, тихо накинул на плечи Ксене одну шаль, а Лике протянул вторую, сам он был в куртке. За спиной – рюкзак. Макс достал пакет с пирожками и пластиковую бутыль с желтоватым напитком. Оказалось – медовуха. Лика поначалу скептически отнеслась к идее Макса: напиваться в подобных обстоятельствах, но после нескольких глотков передумала. Усталость немного отступила, в голове прояснилось. А ушибы и ссадины перестали ныть. Только крапивные ожоги зачесались сильнее.       – Почему тут темно и алкоголь срабатывает? – спросила Лика у Тони.       Та все еще продолжала копаться в пепле и складывать непонятные находки в карманы платья. Ксеня молча жевала – пирожки были уже немного черствые и холодные, но все равно вкусные. Макс задумчиво цедил медовуху, глядя в огонь.       – Ты помнишь, что тут жгли? Со всей деревни защиту собрали. Зубы, травы, сильные вещи. Не все сгорело. В этом дыму и пепле много силы, Назар сюда пока не дотянется.       Лика кивнула. Иваныч забыл свой нож, тот так и остался воткнут в землю неподалеку от кострища.       – Вы остатки этих вещей ищете? – подала голос Ксеня.       – А как же. Нам пригодятся.       – Так что мы будем делать? Какой план? Мне машину нужно найти…       – Майю нужно найти, Назар ее куда-то увел, – резко сказал Макс.       И Ксеня, и Макс смотрели не на Тоню, а на Лику. Лика вытащила из рук Макса бутылку, отпила еще немного медовухи.       – А я завтра замуж выхожу, что, будете свидетелями? – Лика усмехнулась, но тут же шмыгнула носом.       – Лик, ты совсем с катушек съехала? – ошалело произнесла Ксеня.       – Да нет, – Лика вытерла слезы тыльной стороной ладони, – Назар приказал завтра ждать его у храма. И быть в белом.       – Он тебя не отпустит, – кивнула Тоня, – он всегда хотел найти невесту. И теперь нашел.       Макс с Ксеней переглянулись.       – Да кто он такой? – выпалила Ксеня, – вы же явно больше всех про него знаете. Расскажите! Откуда он взялся? Что с ним делать вообще?       Тоня вздохнула.       – Откуда, говоришь, взялся? Из города убежал. И возвращаться не хочет.       – Баб, – вдруг встрял Макс, – ничего не понятно. Давай сначала, а? По порядку.       – Ладно, – вздохнула Тоня и бросила перебирать угли.       Села на землю перед ребятами в опасной близости от тлеющих поленьев, поджала под себя босые ноги. Сунула косичку в рот, пожевала. И только потом заговорила.       – Город под озером, знаете? Он уже давно там. Называйте, как хотите, Китеж, не Китеж. Но Привратник его так не звал. Всегда говорил просто: Город. Господь вроде как Город от монголов сокрыл. Да. Только под водой живым жить не получится. Там все мертвые. Кто в озере утоп – тому в Город. Еще под церковью есть подземный ход, но туда нельзя ходить. Там стражи, если до конца хода дойдешь, до самых городских ворот – обратного пути не будет. Если только не сбежать, как Назар. Или вот как я, меня выпустили, за ним отправили.       – А Привратник? – уточнил Макс.       – Привратник жил себе на отшибе и следил, чтоб те, кому не надо, про город не прознали. Мы думали, это сказки. Смеялись над стариком. А он все жил и не помирал, моя бабка его с детства таким и помнила.       – А Назар? – Лика не без труда произнесла это имя. Еще вчера она, смущаясь самой себе, повторяла его перед сном и думала: “как же красиво звучит”.       – Назар тоже в сказки не верил. Он был старшим сыном Ивана Семеныча. А Иван Семеныч был человек набожный. Наш батюшка, отец Илий, к нему часто в гости ходил. Они вместе о церкви заботились. Потом все переменилось.       Ксеня слушала с явным интересом, Макс – задумчиво, видимо, припоминал, что слышал в деревне от других, сверялся со своими наблюдениями. Лика, которая уже знала, что стало с семьей Назара, хотела бы, чтоб Тоня не продолжала.       – Веру запретили, церкви стали закрывать. Иван Семеныч припрятал у себя самые старые иконы, те, что были в богатых окладах. Я, маленькой, часто у него во дворе бегала, видела. И когда меня солдаты спросили про иконы, я… Я и сказала.       Тоня расплакалась. Лика втянула воздух, заморгала. Вот почему Назар так ненавидел Антонину Николаевну! Наверняка, знал о ее роли в трагедии его семьи!       – Иван Семеныч не хотел иконы отдавать, его и застрелили. Авдотью Павловну с детьми уволокли куда-то, без вещей, даже одеться тепло не дали. Но это было уже после, – Тоня утерла нос рукой и на ее лице остался черный след, – а Назар уже почти совсем взрослым был, Иван Семеныч его везде с собой брал, учил, как хозяйство вести. Назар уже был сговорен с дочкой Петра Архипыча…       Тоня махнула рукой и снова принялась всхлипывать.       – Что с ним сделали? Профессор не нашел на него никаких документов, только фото.       – Я не видала, что там было, очень страшно стало и я спряталась. Но слышала, как солдаты говорили, что раз Назар так в Бога верит, пусть Бог его и защищает. Смеялись… Поволокли его к церкви. Зима была, я помню красные следы на снегу.       Ксеня прижала ладошки к лицу, Макс сглотнул.       – Но лед-то на озере не везде стоял, у берега были большие полыньи. Там, у церкви, Назара и утопили.       Лика посмотрела в темное небо. Ей очень четко вспомнилось лицо парня с фотографии. Смущенное, юное. И глаза его матери.       – А потом он вернулся, – продолжила Тоня, – Такой, как был. Только другой. Красивый, как с картинки. Мне тогда было лет двадцать. Года за два до войны, кажется, да… Не знаю, как он сумел. Обманул стражей или его выпустили. Но я тогда ничего этого не знала. Такого страху натерпелась.       В ушах у Лики гудело. Запах костра и ночи, шепот реки, – все напоминало о том, как Назар впервые подошел к Лике, здесь, в лесу. Ведь ей тоже было страшно. Но страх быстро прошел. Сменился жгучим желанием. И одержимостью.       – Он пришел и все спрашивал, где его мать и братья с сестрами? Где его невеста? Где отец Илий? Ничего я не знала, только про невесту. Она вышла замуж за другого и уехала. Ох, ему не понравилось, что я ответила.       Тоня обхватила себя руками. И Лика понимала ее страх: стоило представить, как может злиться Назар.       – Если бы не четки, он бы живо со мной расправился. Это четки Ивана Семеныча, я их подобрала во дворе, когда от солдат пряталась, и сохранила. Потом поняла: когда четки у меня – Назар ко мне подойти не может. Он присылал других. До сих пор жуть берет, как вспомню. Когда каждый в селе спрашивал: “зачем про иконы рассказала, Тоська?” А потом смотрели так, будто ничего не помнили. И я знала, что Назар был рядом. С ним всегда приходила жара. Я думаю, он очень боится холода.       – Он говорил, что зимой уходит, – сказала Лика.       – Слабеет сильно. Но не уходит, – качнула головой Тоня, – а сейчас вообще не ясно как будет. Нет, зима нам не поможет.       – Как ты узнала про Город? – спросил Макс.       – Привратник рассказал. Но не в то лето. Когда Назар в первый раз из Города сбежал, Привратник его быстро нашел и отправил обратно. Мне Привратник посоветовал только одно: хранить четки. Да больше ничего объяснять не стал. Я вышла замуж, потом началась война. Я тогда была беременная, муж на войну ушел и больше не вернулся. Мне даже похоронки не прислали. Пришло от него два письма, потом все. И я поняла: не дождусь я его. Мы одни с дочкой остались. А после войны опять явился Назар. Тогда Привратник мне сказал, что мы с Назаром теперь связаны. Что Назар хочет отомстить, поэтому и приходит. Только теперь мне еще дочку надо было защитить. И Привратник научил меня просить благословения матушки Щуки, научил молитву читать по четкам, каждый день на закате – в час смерти Назара. Только вот Привратник ошибся.       – В чем?       – Назар, конечно, хотел отомстить. Но больше этого он хотел, чтоб в Чудиново все было как раньше. Как он помнил. Но так быть уже не могло. Был колхоз, церковь под склад переделали, да и люди другие стали. А уж после войны совсем много пить начали. А Назар все сильнее становился. С каждым разом, как из города выбирался. Как-то я пришла к Привратнику, а его нет. И дом весь изнутри будто ярким солнцем выжгло. А кругом – поле горело. Но не живым огнем, а солнечным светом..       Лика уставилась на Тоню: неужели она не знала, что тоже самое осталось и в ее доме?       – Потом Назар и мою дочку смог увести. Ведь я ей все про него рассказывала. Кто он такой, почему важно, чтоб детки носили амулеты, учила, как венки из нужных трав плести, учила молитву по четкам читать. Привратника уже не было, я думала, дочка после моей смерти будет семью защищать. Да и это моя вина – то, что с Назаром случилось. Значит, я должна была как-то исправлять. И дочку готовила. Но он сумел ее завлечь.       – Он умеет завлекать, – кивнула Лика.       – Он умеет внушить любовь, деточка, – покачала головой Тоня, – а я не видела, что моей доченьке тяжко, что ей одиноко. Что она целыми днями с детьми и на хозяйстве, а муж только ругает: то не так, это не эдак. Пеняет, что в селе слухи ходят, будто мы не в своем уме, из-за наших травок да рыбьих голов. Меня не заботило, что все потешались над дочкой и над внучками. А она должна была терпеть и молчать. Назар-то сам горе испытал и чувствует, если кто тоже несчастлив. К этому и присасывается, как комарище.       Ксеня посмотрела на Лику и Лика отвела глаза. А Тоня продолжила:       – После этого я решила, что не стану внучкам говорить всей правды. Пусть про бабку слухи ходят, а у девочек будет нормальная жизнь. Думала, когда время помирать настанет, расскажу. Но со временем Назар все больше и больше силы забирал, особенно озверел, когда молодежь из деревни стала уезжать. И я видела, что он не пускает никого. Ни от нас, ни к нам. И народ начал потихоньку замечать.       – Дед ведь уехал, когда бабушки не стало, – хмуро перебил Макс, – а ты говоришь, обережник никого не отпускает.       – Так твой дед был не наш, а Поречский.       Макс встал, прошелся до стола, вытащил из-под него пару поленьев и закинул их в кострище, поворошил длинной палкой угли и сказал:       – А мой отец – Чудиновский.       Тоня опять вздохнула.       – Он мог сопротивляться Назару, как и ты. Видать, ты от него эту особенность получил.       – Хорошо, не особенность сваливать при малейших трудностях, – буркнул Макс.       – Он же умер, – сказала Лика, вспомнив слова дяди Мити.       – Кто?       И тут Лика поняла, что и Майя, и Марьяна говорили ей другое – будто муж Марьяны уехал на заработки и не вернулся.       – Лика, – Макс угрожающе навис над Ликой, – говори, что ты знаешь и откуда.       Лика глянула на Тоню, у той был испуганный вид маленькой девочки. Лике тоже стало не по себе. Но она не решилась врать Максу.       – Дядя Митя бросил мне такую фразу: что ты умрешь как твой отец, если уедешь. Но это было уже когда Назар уничтожил четки и все были не в себе, я не знаю, он мог соврать.       – Макс, реально, – вмешалась Ксеня, – я сама помню это чувство, как я злилась на Лику и выкинула тебя из машины, я точно была не я.       – Не ври, ты итак злилась на Лику и ты всегда терпеть не могла, когда тебе указывают, как водить тачку. Просто благодаря Назару ты не сдерживалась. Не внушал он тебе никакого вранья.       – Но он может внушать вранье, так? – Лика посмотрела на Тоню. И Макс, и Ксеня тоже смотрели на нее. Лика никак не могла поверить: неужели старая бабулька, которая пережила и раскулачивание, и войну, годы борьбы с непонятным сверхъестественным существом и сама таким существом ставшая, способна бояться собственного внука и его вопросов о семье. Хотя, кто, как не Лика могла ее понять.       – Баб, если ты сейчас всю правду не расскажешь, я уйду и помогать вам не буду, – сказал Макс и Лика понимала: так и сделает.