На другом берегу

      Иваныч сдвинул кепку на затылок. Улов сегодня вышел не густой: “жарко, черт его дери, рыба вся на желоба ушла”. Нужно было почистить плотвичек сразу – с потрохами домой не тащить. Иваныч тщательно вытер нож о штанину треников, стряхнул деревянную стружку. Затянулся, сжав сигарету зубами, и едва не закашлялся. Достал из ведра юркую плотву, ухватил ее покрепче, чтоб не выскользнула. Иваныч утер локтем пот и заметил, что к пристани подошла приезжая девка. Та самая, которая расспрашивала про обережника.       “Дерганая какая-то”, – подумал Иваныч. Она то обнимала себя руками, то поправляла воротник рубашки, то начинала перебирать зеленющую копну волос. И смотрела-то все выше своей головы в пустой воздух, как блаженная.       Послушалась бы лучше Иваныча и вернулась в Москву. Тут городским было не место. Одно дело – на рыбалку приехать, заночевать, а на другой день – прочь. Но нет, мало свои дети не могли уехать, так надумали и чужих звать. Иваныч глянул на внука Мишку, тот игрался с новой удочкой: к ней даже катушка с настоящей леской была приделана. И Иванычу приходилось следить, чтоб Мишка не порезал о нее пальцы. А Мишка канючил:       – Деда, дай червя, а? Ну дай! Я хочу большую щуку поймать, вот такую огромную, чтоб башку бабе Тоне отдать!       Так бы Иваныч обязательно взял Мишку с собой на желоба, чтоб Мишка с лодки удочку закинул. Иваныч не пожалел бы для Мишки и самую крупную щуку.       Но выходить в озеро было нельзя. Не в такие дни. Когда солнце плавило кожу, нагревало уключины, что и обжечься легче легкого. Не сейчас, когда вода тянулась как расплавленный сахар, который грели на дне кастрюли, чтоб сварить варенье. Сегодня воздух гудел от марева и Иванычу будто слышался далекий колокольный звон. Трудно было смотреть на поплавок: глаза слезились, а тощие плотвички поблескивали чешуей так, точно у них спины были из фольги, какую Иваныч приспособил, чтоб наделать Мишке настоящих блесен.       Приезжая девка пошла по пирсу и даже не смотрела, куда наступала! Чуть нога в щель между досками не провалилась. Давно пора было подновить причал, но у Иваныча все руки не доходили.       Мишка вдруг бросил свою игрушечную удочку и подошел к самой воде, едва не ухнул в прибрежный ил. “Эй, шкет, а ну отойди от камышей”, – велел Иваныч.       Девка залезла в лодку и стала разговаривать сама с собой, накручивая на палец зеленую прядь. Надо было сказать, чтоб не вздумала лодку отвязывать. Иваныч встал. И тут ему почудилось, что и озеро, и пирс, и старая ива будто огнем горят. В голове запульсировало, нехорошо так, Иваныч сразу вспомнил, как его прихватило давление в прошлом месяце, и опустился обратно на стул. Нащупал в кармане деревянную рыбку, погладил пальцем щербинки. Стало легче. Нет, к этой девке лучше было не подходить, и не разговаривать вовсе. Раз уж на нее обережник глаз положил.