На другом берегу

      Дом Профессора был единственным новым в деревне. На отшибе, за школой, у реки, недалеко от Самоцветного моста. Лика не хотела туда идти. Боялась – какой сейчас покажется колокольня на другом берегу? Заброшенной? Целой? Выгоревшей от пожара? Каким будет мост? Станет ли переливаться камушками как в прошлый раз для Лики и Назара, возвращавшихся с фальшивого морского берега в лесу?       Чем ближе Лика подходила к мосту, тем сложнее ей было оглядываться по сторонам, поднимать глаза. Но, заметив мольберт Майи, Лика побежала к нему.       Майя бросила и палитру, и краски, любимый фартук, кисти, мастихин. Но картина, оставленная ей, была закончена. У Лики закружилась голова при взгляде на холст. Изображение казалось живым: воды Чудинки, бликующие, как рыбья чешуя, тропка, вымощенная сияющими камушками, шпиль – золото в небе. Лике почему-то стало очень тяжело на душе. Хотя она и видела сейчас колокольню и мост точь-в-точь такими: сказочными, нетронутыми разрухой. Слышала далекое пение без слов и колокольный звон. Совсем недавно Лика сочла бы картину чудесной. А Назара – проводником в эту дивную реальность. Но сейчас все было не так. Лику пугали ангельские голоса и слепящая белизна колонн звонницы.       Дверь в дом Профессора была открыта. Лика невольно подумала, что сама не отказалась бы жить в таком уютном домике. Мама всегда мечтала о даче, но отец ненавидел деревню и они никогда не выезжали за город. Сейчас эти воспоминания казались неважными. Да Лика уже и не верила им. Кто мог ей гарантировать, что все было именно так?       Просторная и светлая гостиная, объединенная с кухней, по видимому, считалась и кабинетом. Здесь было много книг, допотопный компьютер с принтером и, конечно, Майины работы на стенах. Стол стоял у окна с видом на реку и храм. Лика поняла, что чувствует себя неуютно. Вернулась в прихожую, заперла дверь. Закрыла шторы. И нервно усмехнулась – от кого, интересно, она рассчитывала защититься щеколдой да занавесками?       Света было достаточно, Лика быстро нашла нужную папку в ящике стола. Но не торопилась открывать ее. Хотя поторопиться следовало. Лика провела пальцами по рельефной синей поверхности. Она четко понимала – что-то непременно закончится, стоит ей заглянуть внутрь. Лика вспомнила Назара. Настолько явно, будто он был рядом. Горький запах. Горячие пальцы. Губы, будто нарисованные. Он весь был точно нарисован на Майиной картине. Слишком красивый, слишком необычный. Как кружилась голова от его поцелуев, как накрывало волнение рядом с ним. Как появлялось в душе чувство значимости. Как тревожно становилось, когда он хмурился.       Лика, вздохнув, раскрыла папку. В ней были газетные вырезки и архивные документы. На одной из картинок – карикатурный пьяный мужик в обнимку с бутылкой алкоголя садился в лодку, за этим всем с ухмылочкой наблюдала смерть с косой. Под рисунком была надпись “Пьянство – причина смерти на воде!” К этому же листу была прикреплена статья про колхозника Смирнова, который утонул в озере Неро, пойдя на рыбалку пьяным. Газета явно была еще советская. Другие вырезки показались Лике более новыми. “Второй день ищут труп девушки, упавшей с лодки”, “Водолазы не обнаружили тело тридцативосьмилетнего бизнесмена, приехавшего на рыбную ловлю в село Чудиново”, “Тело утонувшего мужчины так и не было найдено”. Лика быстро пролистала эти материалы, особенно тяжело было, если попадалась фотография пропавшего человека.       Почти во всех колонках упоминалось о странном поведении людей накануне утопления. “Несмотря на уговоры друзей, мужчина отправился к озеру в ночное время”, “односельчане говорили про девушку, что она часто гуляла по берегу озера в одиночестве и разговаривала сама с собой”.       Похоже, Привратник то ли стал топить людей чаще, то ли просто в советских газетах не писали о таких случаях, кроме вопиющих. Но все же утопленников было не так много, чтобы кто-то увидел закономерность и всерьез обеспокоился происходившим. Лике стало дурно от мысли, что следующим газетным заголовком мог стать такой: “водолазы не могут найти в озере Неро тела тридцатидевятилетнего учителя и восемнадцатилетней девушки из Москвы”. Колесников уехал, ему ничего больше не грозило. Но ведь Лика осталась. Да и все остальные чудиновцы.       Дальше на глаза Лике попалась распечатка старой фотографии: крестьянская семья на фоне крыльца дома. Видимо, муж с женой и их семеро детей. Младшие – совсем маленькие, старший – ростом с отца, но без бороды. Рядом у забора стояла маленькая босоногая девчонка, одетая беднее, видимо, она была не из этой семьи. Фотография – почерневшая, рассмотреть лица было невозможно. Но, Лика сразу вспомнила рассказ Антонины Николаевны о тех, кто жил до войны в зеленом доме.       Двое на этой фотке были отмечены синей ручкой: старший сын – знаком вопроса, босоногая девочка буквами “Б.Т.” Другие распечатки оказались скопированными статьями из открытого списка репрессированных. “Ермолаев Иван Семенович 1891 год рождения, место рождения – Ярославская область, Ростовский р-н, профессия – крестьянин-единоличник, обвинение – Ст. 58.10, арест – декабрь 1930 года, приговор – ВМН”. Лика не знала, что такое “ВМН”, но в скобочках рукой Профессора было подписано – “расстрел”. А вот и статья про жену Ивана Семеновича – “Ермолаева Авдотья Павловна, 1893 года рождения, высылка в респ. Коми”. Еще одна фотография – женщина, вроде бы та же, что на первой, но старше, рядом – две подросшие девочки, один паренек, на изображении которого ручкой был нарисован крестик и подписано “погиб 1942”. Всего трое. Куда же делись остальные дети? Лика похолодела – ответ был очевиден. На оборотке фотографии Профессор подписал: “мл.Алексей и мл.Марфа ум. в дороге, Савелий – ум. в 1936 году в поселении от цинги”.       Лика моргнула, щеку опять начало саднить от слез. Ликина мама умерла в тридцать шесть лет. Авдотье Ермолаевой было тридцать семь, когда ее выселили из родного дома, а мужа расстреляли. Она родила семерых детей. И потеряла пятерых. Лика знала, что подобные вещи происходили массово. В одной только шапке сайта, с которого Профессор брал информацию, была указана цифра – почти три миллиона записей о людях. И это – просто число, абстрактное, его невозможно представить. А глаза Авдотьи, смотревшие на Лику со старой фотографии, были настоящими. Каждая единица из трех миллионов – чья-то сломанная жизнь.       Это все было очень важно, но пока что Лика не могла понять, зачем Профессор сказал ей про папку? Лика еще раз всмотрелась в фотографию. И осознала, что Профессор не досчитался одного ребенка семьи Ермолаевых – старшего мальчика. Ни фото, ни данных. Только в следующем файле – согнутая вдвое распечатка скана из какой-то книги, заполненной от руки, Лика с трудом понимала, что там было написано.       “Ярославская губерния, Ростовский уезд, село Чудиново. Церковь Богоявления”, – опять подпись Профессора. Лика смогла прочесть и заголовок: “метрической книги на 1911 год часть первая, о родившихся”. В середине страницы – запись, отмеченная восклицательным знаком. Графу про восприемников Лика пропустила, она знала – это о крестных ребенка. Родители одного из малышей Лике были уже знакомы: “крестьянин Ярославской губернии Ростовского уезда Воржской волости Ермолаев Иван Семенов и законная жена его Авдотья Павлова, оба православные, первобрачные”. Имя новорожденного – Назарий. Дата рождения – четырнадцатого октября.       Лика замерла от волнения, потом судорожно перебрала бумаги в поисках той самой, первой фотографии. Семья, все еще благополучная и счастливая, на фоне своего дома. Старший мальчик, Лика всмотрелась в его лицо, но не смогла узнать Назара, обычный парень, кудри, если и были – под картузом, и не ясно, медные ли – фото черно-белое.       Лика тряхнула папку. Должно же было быть еще хоть что-то, кроме записи о рождении! Выпали две фотки. Храм на другом берегу – “фотоснимок с дореволюционной тиражной карточки, окрестности Ростова, Богоявленская церковь в с.Чудиново”, другая фото – раскрашенная, но тоже, явно, старая, на ней был зеленый дом. Богатый крестьянский дом кулаков Ермолаевых. Последней в Ликину ладонь легла маленькая обрезанная карточка. Назар на ней был узнаваем. Те же кудри, но не такие аккуратные, те же скулы – более мягкие, нос оказался чуть с горбинкой, а губы – более узкими, но это точно был он. Назар, которого знала Лика, выглядел так, будто мальчик с фотографии исправил, как в фотошопе, свои черты – мнимые недостатки. А вот улыбка и взгляд оказались другими. Более смущенными что ли. Лика дотронулась до сирени в волосах и тут же почувствовала ее нежный запах.       Назар говорил, что его родители давно умерли. Они правда умерли. И Лика больше ничего у него не спрашивала. Она знала, что Назар связан с городом под озером, думала, если он и жил, то в те времена, о которых говорила Майя, когда рассказывала про девушку, ставшую гигантской щукой.       При первой встрече с Ликой Назар сказал, что он – человек. Не мог же он быть крестьянским сыном 1911 года рождения! А если и мог… Его отца расстреляли. Мать с братьями и сестрами выслали, но что же случилось с ним самим, какое он имел отношение к Китеж-граду? Информация, накопленная Профессором, и близко не отвечала на вопрос, кто такой Привратник и почему они с Назаром оказались “на ножах”. Возможно, Привратник был прежним хранителем города, а Назар должен был стать новым? Но почему Привратник жил в доме семьи Назара?       Зато папка Профессора явно давала понять – Назар не говорил Лике всей правды.       В Чудиново находился еще один человек, который знал Ермолаевых. Босоногая девчонка, она же, Антонина Николаевна, “бабушка Тоня”, как подписал ее Профессор. Но Антонина Николаевна, казалось, выжила из ума, да и не стала бы она делиться своими знаниями про Назара. По крайней мере, в прошлый раз не захотела.       Лика провела пальцем по лицу Назара на фото. Если б его жизнь сложилась хорошо, он бы уже умер. У него бы были дети и внуки, а может – нет. С большой вероятностью он бы погиб на войне, как и его младший брат. Но точно не бродил бы по здешним местам.       Лика спрятала фото в нагрудный карман рубашки, папку – обратно в ящик. Голова гудела от множества догадок и предположений. Но на душе поселилась тоска. Горькая, как полынный дух.       От дома Профессора до Антонины Николаевны было совсем недалеко. Лика не очень понимала, зачем шла туда. Ключи от Нексюши – у нее, следовало пойти за Ксеней и отвезти Макса в больницу. “Возможно, Антонине Николаевне тоже необходима медицинская помощь, причем срочная”, – говорила себе Лика. Но ее волновало не это. Ее тянуло к Антонине Николаевне, к девочке с фотографии. Лика хотела знать, почему Антонина Николаевна всю жизнь оберегала своих внуков от Назара. Что он ей сделал? Что сделали с ним, когда Антонина Николаевна была маленькой? Лике становилось все тревожнее по мере того, как она подходила к дому. Лика была здесь сегодня, но, казалось, несколько дней назад. А если судить по солнцу – не прошло и часа. Время застыло. Загустело, как зеркальная вода.       У калитки сидел и вылизывался Рыжий кот. У Лики зазвенело в ушах. Неужели, Назар – где-то рядом? У Антонины Николаевны? От этой мысли стало страшно. Лика понимала, что встреча с Назаром не может сулить Антонине Николаевне ничего хорошего.       Лика вошла во двор, Рыжий проводил ее взглядом, встал, отряхнулся и последовал за ней. Листья смородины и крыжовника почему-то пожелтели и скрутились, будто наступила осень. Трава стала похожа на сено, похрустывала под подошвой сандалий, царапала кожу жесткими стеблями. Краска на дверных наличниках потрескалась, осыпалась белой крошкой. Лика вытерла лоб тыльной стороной ладони. От жары гудело в голове и хотелось спать. Цикады стрекотали так громко, будто сидели у Лики в ушах. Лика поднялась на крыльцо. Дверь в дом была распахнута, а у порога лежала щучья голова. Нет, череп. Он будто лопнул, а остатки плоти стекали с него как расплавившееся желе. Лика поморщилась и обхватила себя руками.       Лике хотелось убежать, она боялась зайти в дом, обернулась и увидела Рыжего. Он сидел на крыльце и смотрел ей вслед.       Внутри было душно и горячо, точно в слишком натопленной бане. Сережки-гвоздики в Ликиных ушах раскалились, как и заколка, державшая сирень. Каждый вдох обжигал, будто пар от печеной картошки, только что снятой с углей.       Все травы, которые Антонина Николаевна развесила по стенам, облетели. В доме больше не пахло смесью лаванды, зверобоя и лимонника. Только полынной горечью. Бусы из щучьих зубов тоже будто оплавились, свежие яблоки в ведрах скукожились, а нарезанные – в тазу, из которого пропала вода, стали похожи на смесь сухофруктов для компота. Ковер на стене выцвел, словно провисел не одно лето на ярком солнце, из красного стал ржаво-рыжим. Та же участь постигла и плед на кровати, любимые шали Антонины Николаевны, вышивку на фартуке, явно Марьяниной руки.       Лика чувствовала, как дрожат пальцы, она боялась прикоснуться к чему-либо в комнате и боком вышла в сени. Дом был пуст, но даже галоши Антонины Николаевны, в которых она обычно шлепала по деревне, остались стоять у входа.       А еще, Лика с абсолютной уверенностью осознавала: Назар был здесь. Именно он стал последним гостем Антонины Николаевны.       Лика вышла на крыльцо, Рыжий все еще сидел у порога. А во дворе разгоралось пламя. Крыжовник и смородина, сухая трава и яблони – полыхали. Бездымным огнем. Было невозможно понять, где заканчивались его всполохи и начинались горячие солнечные лучи. Лика вскрикнула, у нее застучало в ушах – сейчас и дом вспыхнет, как коробок спичек. Лика, не глядя, отступила на пару шагов, споткнулась о порог, чуть не упала и поняла: никакого пожара на улице не было. Просто солнце светило слишком ярко.