От Клана Воплей к Клану Тишины

      Удушливый запах пепла и гари не то, что хотела почувствовать Уэнсдей, открыв глаза, но мироздание никогда не спрашивало её о том, чего ей хочется.       Над головой был не привычный балдахин из черного бархата и кружев, а какие-то кожаные куски и обгоревшие палки.       Она проспала момент, когда Невермор горел? Если так, то она будет скорбеть по этому моменту всю жизнь, так мечтать о том, чтобы школы не стало и не увидеть исполнения желания. Это достойный повод для скорби.       Но тут виски и лоб прострелило адской резкой болью и в сознание Уэнсдей хлынули чужие воспоминания, отвечая на не озвученные вопросы.       В Неверморе не было пожара, он наверное продолжает стоять и фанатично истерить по Аватару, а вот Уэнсдей придется в реальности примерить шкуру синих человечков.       Она попала в тело маленькой пятилетней навийки из племени Мангван, которое всего неделю назад пережило природный катаклизм. Уэнсдей оценила и извержение вулкана и бесполезные песни молитвы, и пепельные пустоши в который превратился лес у подножия вулканического леса.       Эстетично. Трагично. Будь у неё виолончель под рукой, она бы с радостью увековечила этот момент в грустной мелодии инструмента.       Она лежала на кожаной подстилке, под навесом, что держался, судя по конструкции, на соплях Пагсли и продолжила перебирать воспоминания предшественницы, как бусы на четках и нашла то, что даже вызвало блеклую улыбку.       Предыдущая владелица тела родилась с дефектом, было ли это неправильное внутриутробное развитие или же внешняя травма, но Уэнсдей досталось автономное тело с одной линией связи. Только от неё. Сама она сигналы извне получать не будет.       В воспоминаниях погибшего ребенка остался момент, когда она тайком пришла, чтобы коснуться священного растения, но вместо благости Эйвы, о которой рассказывали родители, была лишь глухая, мертвая тишина. Коса не принимала сигнал. Девочка считала себя проклятой.       Уэнсдей же облегчённо вздохнула, ей уже за глаза и уши хватило истерии по На'Ви, Эйве и всей Пандоре, то что её предшественница считала проклятием, Уэнсдей считала благословением. Она всё ещё Аддамс, даже если находится в выдуманном мире, в теле местного аборигена. И как говорила её бабушка, совершая редкие набеги на семейное гнездо: "Все Аддамсы прокляты, но проклятие такая штука, что если ты принимаешь его за благословение, то оно им и становится".       Мудрые слова. И идеально подходящие для Уэнсдей, которая не хотела, чтобы местное дерево шарилось у неё по мозгам, всё что было в голове у Уэнсдей принадлежало только ей.

***

      На глазах у Уэнсдей творилась местная аборигенская история, где Оло'эйктан продолжал жить старыми порядками, ставя основной целью поклонение Дереву, напрочь не замечая, что племя полностью отрезано от всемирной паутины Пандоры и едва-едва сводит концы с концами, чем вызывает недовольство всех тех кто молился местному богу и не был услышан, но больше всего недовольной таким положением дел была дочь Оло'эйктана юная Варанг.       Уэнсдей не судила наследницу, понимая как снесло этой девчонке крышу после всего произошедшего, да и не до этого ей было. Надо было выживать, голодать как один из её далёких предков, что решил стать самым худым человеком на земле, она не собиралась и потому копалась в пепле, в поисках переживших извержение кореньев, выкапывая запекшихся в лаве представителей местной фауны, искала воду, так как оказалась предоставлена сама себе. Местные родители не пережили катаклиз, что радовало Уэнсдей, родительского контроля ей за глаза хватило и в прошлой жизни.       Она также не забывала о защите. Теперь от солнца не было защиты в виде густых лесов и потому всем Мангван приходилось обтираться пеплом, чтобы не сгореть под палящим безжалостным солнцем.       И пока Уэнсдей любовалась серыми безжизненными пейзажами, отмечая что это выглядит куда более красиво, чем яркий ультрамарин, и мало-мальский устраивала свой нехитрый быт, с грустью вспоминая свою виолончель, в племени Мангван сменилась власть. Юная и текущая крышей Варанг отравила отца и заняла его место местного управленца, тут же пошли зачистки недовольных, кто поддерживал старую власть.       Одного из соседей Уэнсдей, молодого охотника зарезали в назидание всем остальным и бросили прямо у входа в подобие палатки. Уэнсдей молча, без слёз и всего прочего дерьма, присущего нормисам смотрела на это представление, а после взяла небольшой обсидиановый нож с украшенной костями рукоятью и принялась за разделку мяса. Спасибо дяде Фестеру, что обучал её правильно разделывать туши, не повредив то, что могло пригодиться в быту.       Уэнсдей не обращала внимание на ошарашенных её действиями Мангван, спокойно снимала кожу с покойника, срезала мышцы и тут же нанизывала тонкие ломтики мяса на сухожильную нить, чтобы закоптить его над костром. С кишками пришлось повозиться, чтобы не повредить их и желчь, а то у мяса будет отвратительный привкус.       Многие осознав, что она делает направились к другим трупам, не отбирая у сироты единственный источник пропитания, а сама Уэнсдей отделяла сухожилия от мышц, очищала кости, которые пригодятся и при строительстве и при вооружении.       Под конец разделки туши, она почувствовала взгляд нового Вождя, но не обратила на это внимания.       Спать она ложилась поздно, но довольной собой. У неё было мясо, кожа для одежды, и кости для создания инструментов.       Утром за ней пришел один из верных приспешников Варанг и сообщил, что Уэнсдей начинает обучение. Радостной новостью для неё это не стало, но Уэнсдей понимала, что учиться выживать необходимо и потому послушно направилась за воином, который привёл её к тому что осталось от прошлой площади, где собрались такие же сироты как и она, ровесники и дети чуть постарше.       От старых традиций Варанг отошла не очень далеко. Мангван ещё до катастрофы шрамировали свои тела, по шрамам можно было понять какую веху взросления пережил юный на'ви.       Многие дети ещё были не готовы к подобному, но Варанг не спрашивала о готовности, ей нужны были воины, которые смогут совершать налеты на соседние кланы и доставлять пропитание всему племени, именно поэтому традиция шрамирования началась для юных Мангван намного раньше, чем было принято.       Уэнсдей же без страха, слёз и прочего спокойно подошла к мастеру и сев перед ним в позу лотоса приготовилась. Её прошлое тело имело высокий болевой порог, настало время проверить на что способно это тело.       Когда обломок вулканического стекла вошел в кожу под ключицей, Уэнсдей даже не вздрогнула.       Мастер шрамирования, старый одноглазый на'ви, на секунду замер, ожидая привычного для детей плача, шипения или стона, но девочка лишь внимательно наблюдала, как темная, почти черная кровь струится по её серой от пепла груди.       Варанг, стоявшая у входа в пещеру, довольно оскалилась.       — Из неё выйдет хороший волкодав, — глухо хмыкнула Тсахик, Уэнсдей была с нею в корне не согласна. Но пока что она промолчит, зная о противоестественной связи инициативы и инициатора и покорно будет плыть по течению.       После первых шрамов, шли первые пирсинги, проводящиеся всё тем же старым мастером. Запрет родителей более не действовал, да и нет тут железа, лишь кости и немного минералов вроде обсидиана и сланца. Поэтому на глазах у мастера, что только что проколол ей мочки ушей без какой либо анестезии, Уэнсдей взяла костяную иглу и спокойно пробила хрящевую перегородку в носу, и тут же найдя среди инструментов идеальное кольцо, вставила его в нос.       Наблюдающая за этим Варанг лишь довольно улыбалась, а Уэнсдей решила повторить свой Неверморский образ в настоящих реалиях Пандоры, чтобы соответствовать местному антуражу, как раз сухожилия соседа уже подсохли и красиво будут смотреться в её волосах, которыми Уэнсдей решила закрыть свою косу.       Радость местного Вождя она проигнорировала, как игнорировала всё до этого.