По лезвиям судьбы...

Гейл Декариос «- Гейл, дорогой, ты уже проснулся? Тихие шаги под дверью, которые я разумеется не услышал. Осторожный стук в дверь. «Оооо!» — восклицаю я про себя, роняя голову на расшитую шелком подушку. В который раз в мою голову закрадывается предательская мысль покрыть весь этаж «поющими» плитами, способными каждый шаг превратить в музыкальную шкатулку. Но как в таком случае быть с Тарой и вездесущими мышами я так и не придумал, поэтому отбросил идею как заведомо нелепую. Взгляд рассеянно скользит по моему пристанищу: бесчисленным книгам на высоких, под самый потолок, полках, приставной лестнице из белого дуба, письменному столу, заваленному свитками, неподъемной инкунабулой «Магии для практиков» и самыми различными мелочами, тяжелому алому балдахину над своей постелью, прямому солнечному лучу, пробивающему путь сквозь разноцветные стёкла витража. Одеяло сброшено в ноги, на муслиновой простыне раскрытый фолиант «Записок о лунных трилитах» Сареля Боадиция, над которым я вчера уснул, так и не дочитав до конца главу. А еще крошки от амнского пирожного, за которые мне наверняка влетит. А если бы матушка пришла на час раньше — соблазнительное плечико новой служанки, растрепанные пряди её льняных волос, запах ромашки и липы, теперь оставшийся лишь пикантным воспоминанием. Ну что такого, в конце-то концов! Мне уже тридцать, и я взрослый мальчик! — Ваша матушка, господин Декариос, — мурлычет над ухом Тара, трогая меня когтистой лапкой. В её топазовых глазах мирно уживаются деликатность и назойливость, не знаю уж как ей это удается. — О, Мистра! Да слышу я! Хорошо еще, что мне не нужно вставать с постели чтобы отпереть дверь. — Утро давно наступило, дорогой. Она скользит по медовым плиткам паркета, почти не смотря по сторонам, но я твердо уверен, что ничего не укрылось от её глаз. Ничего. Ни амнские пирожные, ни уже исчезнувшая служанка, ни чтение в постели, которое она не одобряет. Благородная госпожа Морена Декариос, моя прекрасная матушка. Почти каждое утро поднимается по бесконечным ступеням в мою башню, не смотря на свой преклонный возраст, о котором никому не позволяет напоминать. Напротив, уверяет что ходьба по лестницам действует на нее лучше любого омолаживающего эликсира, и она всем рекомендует последовать её примеру. У меня почти нет от неё секретов. Ведь она помнит меня маленьким мальчиком в бархатных штанишках, с гордостью демонстрирующим свое первое нехитрое волшебство и уверяющим что превзойдет в искусстве Плетения самых титулованных и знаменитых волшебников. И она соглашалась с ним, верила в него, укрепляя и взращивая эту веру, позволяя ему почти все, что не противоречит сентенции «быть хорошим человеком». И до сих пор соглашается и поддерживает. — Доброе утро, матушка. — Ты снова читал в постели? Сколько раз я просила тебя не портить глаза? — Тысячу. Или даже чуть больше. Намного, намного больше. Она присаживается на край постели, отбросив в сторону одеяло. Окидывает меня быстрым взглядом. Долю секунды хмурится, будто прямо сейчас готова устроить мне нагоняй, но мгновение спустя морщинки разглаживаются, ложится на губы легкая полуулыбка. Она всегда прощала меня. Прощает и теперь. — Я получила послание от госпожи Фолориэль. Она приглашает нас на ежегодный обед в честь летнего праздника. Я закатываю глаза и вновь падаю головой на подушку. — О нет! Ты же знаешь, что я терпеть не могу эти званые обеды и ужины, потому что знаю, что все они — просто предлог для очередного сватовства! Госпожа Фолориэль просто не оставляет мысли свести со мной хотя бы одну из своих дочерей, нимало не заботясь ни об их чувствах, ни о моих! — Тебе не нравятся её дочери? — мягко интересуется матушка, невесомо дотрагиваясь до моей руки. — По-моему все трое очень милы. — Матушка, ты смеешься надо мной? Все знают, что Аринэль влюблена в певца Дижона, а Колетт мечтает о гвардии и одаривает заинтересованным взглядом лишь гвардейцев. А злые языки шепчут что не только заинтересованным взглядом. Одна лишь малышка Мирабель пока не нашла себе пассию, но, к сожалению, она не только слишком юна, но и порядком глуповата. — Гейл! — Ах оставь, матушка. Здесь же никого нет кроме нас с тобой. — Но это не повод… — Повод. Очень даже повод. Ведь у меня нет от тебя секретов. Мы ведь можем отказаться? Лавос заказал эркер в «Нефритовом Кувшине», и я не намерен пропустить хорошую пирушку вместо того, чтобы попусту тратить время с ненужными мне девицами. — Этот Лавос… Мне не нравится, что ты водишь с ним дружбу. — Оставь, прошу тебя! Он из благородной семьи, и к тому же талантливый маг. Разумеется, не такой талантливый как я, но ты же знаешь, если я буду искать себе ровню, то так и останусь навек в своей башне. А ты сама говорила, что мне необходимо общение с кем-то своего круга! Так почему бы этим «кем-то» не быть старине Лавосу? Она качает головой и ничего не говорит. Просто уходит, убедившись, что переубедить меня не удастся, и остается только смириться с неизбежным и отправиться на праздник без меня. А я еще несколько минут просто лежу в постели, стараясь ни о чем не думать». Ах, матушка, если бы ты видела меня сейчас! Всё в прошлом. Башня, книги, шёлк и батист, служанки, «Нефритовый Кувшин» и даже амнские пирожные. Осталась лишь палатка, в которой я пытаюсь воссоздать хоть какую-то иллюзию уюта, лиги пыльных дорог, похлебка на костре и вода в ручьях, чтобы смыть дорожную пыль. У твоего сына больше нет ничего кроме «волшебной сумки», остатков таланта и иллитидской личинки в голове. Ах, да, и еще возлюбленного, который похоже меня не любит. Да, да, бывает и такое. Принадлежит мне телом, которым, как выяснилось, до меня владели другие мужчины. Но не душой. Знаю, скудно. Но могло ведь не быть и этого. Я понял это сразу, как только увидел Эльминстера. Клянусь всемогущим Ао, как только мой старый друг вошел в наш лагерь у меня потемнело в глазах. Некто безжалостный стиснул мое сердце латной перчаткой, и похожий на Иссохшего голос произнес «твой путь завершен. Конец истории». Мир утратил ясность и ноги стали ватными. Врятли кто-то поймет, каких усилий мне стоило взять себя в руки и принять удивленный вид. — Эльминстер? — Гейл, мальчик мой! Я искал тебя. Боги, как же в эту секунду я его ненавидел! От одной только мысли, что эта старая песочница будет жить еще не одну сотню лет, в то время как я — молодой, красивый и безумно талантливый сойду в могилу скручивала все мое нутро в стальной канат. Я не сомневался зачем он пришел. Не понимал только для чего ломает комедию, прикидываясь перед Дайнином и прочими усталым, заплутавшим путником, этаким несчастным стариком, выбившимся из сил в пути. — Гейл, ты знаешь его? — спросил Дайнин, и я почувствовал раздражение. Может он и считался отличным воином и хитрым интриганом в своем Подземье, но здесь, на поверхности, Дай был до одури невежественным и наивным. Естественно я знал того, кто искал именно меня! Можно было бы и самому догадаться! Но я решил до конца играть взятую на себя роль. — Позволь представить тебе, — я взял высокопарный тон, только потом сообразив, как глупо это звучало. В конце концов, передо мной стоял не принц крови и не аристократ Уотердипа, а всего лишь дроу — один из многих. — Эльминстер Аумар, Мудрец Долины Теней, Избранник Мистры, величайший из ныне живущих волшебников Побережья Мечей, мой старый друг и учитель. Про себя я с некоторым злорадством отметил, что похоже пышным титулованием Дайнин не впечатлился. По его глазам было понятно, что он видит перед собой всего лишь старика в запыленной одежде и смешной шляпе, неизвестно зачем искавшим меня. Как же я хотел в тот момент видеть тоже самое! Эльминстер, похоже, поставил целью вывести меня из себя. Ни слова ни сказав о причинах своего визита, вольготно расположился у костра. Клянусь подолом Мистры, он специально делал все ужасающе медленно: долго, с кряхтением и вздохами стаскивал сапоги, вытряхнул из них мелкие камешки и медленно надел обратно, тщательно вымыл руки, а потом неспешно приступил к трапезе. С некоторой отстранённостью я смотрел как его белые пальцы ломают не самую свежую лепешку, как крошки от сыра осыпаются прямо в пышную бороду, как неторопливо он осушает кубок с вином. А потом я догадался, что он попросту тянет время. И вот тогда я испугался. — О, это было то что нужно! — наконец произнес он, вытряхивая крошки из бороды. — Если бы ты знал, мальчик мой, как мне не хватало безопасного пристанища, тепла костра и глотка араборского! Не представляю, где и как вам удалось достать этот сыр! Ты же знаешь, что я непревзойдённый ценитель хорошего сыра, мой вкус не удовлетворишь поделками местных крестьян, уверяющих, что их убогие изделия имеют хоть что-то общее с настоящим сыром из Глубоководья! Бьюсь об заклад — коровы годами не видавшие сочной травы просто не в состоянии дать приличное, жирное молоко без которого сыр просто невозможно приготовить… Поначалу я, как и Дайнин терпеливо слушал эти пустые разглагольствования, ожидая что вот-вот Эльминстеру надоест рассуждать про сыр, и он наконец-то перейдет к сути, но время шло, а он все продолжал болтать, пока у Дая не кончилось терпение. — Так зачем ты пришел, маг? — довольно грубо перебил он моего учителя. — Полагаю, не для того, чтобы рассказать нам о сыре. Эльминстер хотел было возмутиться, но к счастью, вовремя сообразил, что увлекся и теперь действительно испытывал мое терпение. Он оборвал сам себя и дурашливое выражение наконец-то сползло с его лица. — Гейл, — обратился он ко мне, — ты должно быть уже догадался зачем я отправился на поиски. Она послала меня. Огненная волна пробежала по моей спине. Сотни мыслей пронеслись в голове, сменяя друг друга. И главная из них — безумная надежда, что Мистра простила мой проступок и теперь захотела вернуть меня. В конце концов богиня или нет, но она была женщиной, наверняка тоскующей по своему возлюбленному. В мысленном тумане я уже возвращался в её объятия, в тот миг, когда не надо было чувствовать себя одиноким и потерянным, где больше не было нужды в замене, противоречащей моей природе, и я вновь становился обласканным, любимым и свободным. Дурак! Болван! Осёл! Как можно было быть таким наивным! — Мистра не забыла тебя Гейл, — попытался подсластить пилюлю мой старый учитель. — Даже не смотря на твой ужасающий проступок, она все еще готова… — Простить меня? — почти вскричал я. — Э… не совсем. — осадил мой пыл Эльминстер. Вылил, так сказать, на горячую голову ушат холодной воды. — Скажем так, ты получил бы серьезный шанс на искупление своих ошибок. Богов чрезвычайно взволновало появление этой «Абсолют» и те ужасающие последствия, которые она несет, по сути присваивая себе божественное право… — Эльминстер! — не выдержал я, — говори прямо! — Мистра передает через меня свое повеление тебе, Гейл из Уотердипа. Ты должен найти Абсолют и уничтожить её. Я наложу на тебя божественное заклинание, и когда ты окажешься рядом с этой ложной богиней, оно приведет в движение злую силу, сокрытую в твоей груди, и взорвет её. Разумеется, ты погибнешь, друг мой, но тогда Мистра дарует тебе свое прощение, и может быть в следующей жизни… — Ты кажется говорил, что взрыв приведет к чудовищным разрушениям, Гейл, — Дайнин тоже сделал вид, что никакого Эльминстера здесь просто не существует. Я не понимал, зачем он это спросил, и просто кивнул головой. — …способным обратить в прах место, размером в Уотердип. И всех, кто находится в этом месте. — Да это так. Но почему ты спрашиваешь? — Потому что рядом с тобой буду я, Астарион, Карлах… все мы. А я не собираюсь умирать, чего бы там не пожелала Мистра. — Воля Мистры священна. — возмущенно воскликнул Эльминстер, буравя Дая гневным взглядом, на который тот не обратил никакого внимания. — Может быть, — спокойно ответил Дай. — Для тебя и тебе подобных, маг. Но поскольку никакие узы не связывают меня с вашей богиней, я не чувствую, что чем-либо обязан ей. Кажется, Гейл считал тебя своим старым другом… Я мало знаю о дружбе, но, кажется, друзья не заявляются в чужой лагерь с требованием принести себя в жертву, хотя вокруг существует еще множество способов справиться с напастью. — Это не то, с чем он хотел прийти, Дай. — произнес я, неизвестно с чего решив защищать репутацию старого болтуна. — Уверяю тебя, Эльминстер вовсе не жаждет моей смерти, но он Избранный Мистры и должен так поступить. — Хорошо, что хотя бы ты это понимаешь, — в голосе моего учителя все еще клокотала обида. — Я многое бы отдал, чтобы избежать такого поручения, но здесь моя воля бессильна. Так что же? Ты принимаешь волю Мистры, мой мальчик? — А у меня есть выбор? — спросил я, заранее зная ответ. — Не думаю, что она оставила мне иной выход. — Увы, нет. Прошу тебя, не держи на меня зла… В этот момент мной овладела чудовищная апатия. Я почувствовал себя жертвенным агнцем на алтаре всемогущего бога, у которого не осталось ничего, кроме как испустить последний вздох. Эльминстер должно быть почувствовал это, а может просто решил воспользоваться моей покорностью и установившейся тишиной, чтобы поскорее покончить со своим поручением. Я отстраненно смотрел, как взметнулась его рука, как засверкал голубым пламенем амулет, который он держал в ладони, как тончайшие нити божественной магии устремились к моей груди, заставив сферу заискриться сквозь мою кожу, отозвавшись болезненными покалываниями во всем теле. И даже представил каково это будет — взрыв. Сумею ли я почувствовать боль от разрывающейся плоти или все произойдет слишком быстро? Смогу ли подумать о чем-то в этот момент? Пожалеть о прошлом? Проститься с настоящим? Пожалеет ли кто-нибудь о моей гибели? — Воля Мистры исполнена. Прощай, Гейл. Я буду помнить о тебе. Он так спешил покинуть наш лагерь, что воспользовался магией, вместо того, чтобы уйти своими ногами так же, как пришел сюда. В эту минуту я даже пожалел старину Эльминстера, хотя точно знал, что ничего ему не угрожало. Я хотел казаться спокойным, чтобы никто не видел, как дрожат мои руки, но никого не смог обмануть. — Кажется ты всерьез нацелился на самоубийство. Дай стоял напротив меня, сложив руки на груди. Впервые я ничего не смог прочитать на его лице. Ни понимания, ни жалости, ни сострадания. Более того, я вдруг понял, каким слабым и ничтожным кажусь в его глазах. И он должно быть всерьез раздумывает, а стою ли я его участия. Он смотрел на меня совсем другим взглядом, словно недоумевая какая блажь мешала ему увидеть мою истинную натуру раньше, прежде чем он разделил со мной палатку. И мне надо было бы встрепенуться, уверить его, что он не ошибался на мой счет, сделать что-нибудь…. Но мне вдруг стало безразлично, что он обо мне думает. Я знал за собой такую черту. В исключительные жизненные моменты, почувствовав угрозу собственной жизни или моему положению, вместо того, чтобы искать выход, я обращал всю свою неприязнь на эту угрозу, считая её виновной в своих несчастьях, а вовсе не себя или собственную недальновидность. Так было с Мистрой, которую я обвинял в недостатке любви ко мне, и как следствие — нежелании понять и простить мой промах, так было и сейчас. Я вдруг вспомнил, как применил немного магии, чтобы «увидеть» Дая, в тот момент, когда он рассказывал нам о своих злоключениях. И я «увидел». Вовсе не то, о чем он нам говорил. «- Иди ко мне… Я видел высокого мужчину, — гибкое тело, темно-серая кожа, наголо обритая голова, белесые брови. Короткая кожаная куртка, надетая на голое тело, не скрывает завораживающего рельефа мышц. Сильные руки опираются на стол, на котором он сидит. Полуприкрытый ресницами взгляд, сочные влажные губы… Ноги широко расставлены и напряжены, подошвы сапог плотно упираются в пол. Дай подходит к нему и нерешительно останавливается в одном шаге. — Ближе. Я вижу, как мой возлюбленный преодолевает последний шаг. Тело как натянутая струна, он не знает куда деть руки, поэтому убирает их за спину, стиснув одной другую. Я вижу, как мужчина уверенно, по-хозяйски, кладет ладони ему на плечи, чуть подталкивает к себе, а затем пробирается в скрученный узел на затылке, ловко распутывает, заставляя белые пряди рассыпаться по спине. — Ты очень красив, друг мой. Я всегда это говорил… — алые глаза смотрят в упор, безмолвно и требовательно, пока Дайнин не поднимает голову. — Ты так напряжен… расслабься, не надо меня бояться. Я не причину тебе вреда, скорее наоборот… Длинные пальцы перемещаются на лицо — очерчивают тонкую линию скул, изящный подбородок, дотрагиваются до губ. Сначала обводят их по контуру, словно очерчивают границу, потом проникают внутрь, заставляя Дайнина обхватить ртом оба пальца. Я вижу кончик его языка, порхающий по мягким подушечкам, облизывая, увлажняя своей слюной. По плечам мужчины пробегает короткая судорога. — Ты послушный… это хорошо… Каждый воин должен уметь подчиняться своему командиру. Исполнять приказы, не раздумывая и не рассуждая, не так ли? Ты же готов мне подчиняться? Сделать всё, что я прикажу? — Да, я готов. Рука перемещается на затылок, тянет Дая к себе. А потом приходят губы, вовлекающие в поцелуй — настойчивый, жадный и глубокий, не оставляющий ни единого шанса на отступление. Освободившиеся руки стаскивают с Дайнина рубаху, нетерпеливо скользят вдоль обнаженной спины. На краткое мгновение замирают, а потом начинают выписывать узоры вдоль позвоночника, опускаясь все ниже и ниже под расстегнутый ремень, касаясь прохладных, гладких полусфер, сжимают их в ладонях. Дай вздрагивает всем телом, делает инстинктивную попытку освободиться, но руки и губы мужчины не собираются отпускать свою добычу. — Джарлакс… — Командир… — страстным шепотом поправляет его главарь наемников, которого в своем рассказе Дайнин называл только другом. — Командир… ты… — … хотел тебя с первой нашей встречи. Но тогда это было невозможно, а сейчас… Сейчас ты принадлежишь Брэган Д’эрту, а значит — мне. Надеюсь, возражений не последует?». Я отбросил заклинание, когда тот, высокий, развернул Дайнина спиной, наклонил нал столом, заставив опереться на гладкую поверхность обеими руками, и навис сверху, жадно покрывая поцелуями вздрагивающую спину. Все было слишком недвусмысленно чтобы «смотреть» дальше. Безо всякого сомнения, он взял его. Сначала у стола, затем на столе, а затем, должно быть, на той постели, что я «видел» в глубине комнаты. Без сомнения, заставил ласкать себя — губами и руками. Вкусил сполна, завладел, насладился. Без сомнения, проделывал это не единожды. «Я наконец-то обрел друга» — так кажется Дай сказал тогда? Друга? Ну-ну… Тогда я даже восхитился, как виртуозно он лжет нам в глаза. «Дроу…» — подумал я. — «А чего ты хотел от темного эльфа? Правды? Осознания, что такие откровения будут мне неприятны?» Понимания? Сочувствия моей беде? Эти же вопросы я задал себе и сейчас. Так значит, это я «нацелился на самоубийство»? И это всё, что он понял? Не дал себе труда осознать, как мне страшно, как я хочу жить, как рано мне еще уходить… — У меня нет другого выхода. Слова выскочили будто сами собой — на самом деле мне не хотелось что-либо ему говорить или объяснять. — Выход есть всегда. — с глупой уверенностью произнес он, но больше я ему не верил. Наверное, раньше кивнул бы, посчитал за благо обмануться, но не в тот миг, когда моя жизнь повисла на волоске над раскаленной пропастью. — Мы найдем Абсолют, но тебе совершенно не обязательно приносить себя в жертву. Я уверен, что у нас будет способ уничтожить её и без взрыва магии в твоей груди. — Ты кое-что упускаешь из виду, — ответил я. — Так решили боги, а кто мы такие, чтобы спорить с богами? Сама Мистра посчитала, что… — Боги… — хмыкнул он, перебивая меня. — Боги повелели моему народу навсегда спуститься под землю и никогда не появляться на поверхности. Но вот я здесь, и никто не спешит поражать меня божественными молниями. Ллос желала, чтобы я сгинул, ползал по пещерам на паучьих лапах и безмозгло служил её жрицам. Но всё случилось совсем не так, как она хотела. Так что я думаю, что жестокое желание Мистры мы тоже сможем подвинуть, и по-иному разобраться с Абсолют, раз уж всемогущие боги, зная об угрозе существованию всего сущего, не спешат вмешиваться и помогать нам. Больше он не стал уговаривать меня: отошел к лежанке, сел, вытащил из ножен скимитар, и принялся водить точильным камнем по блестящему лезвию. Я перевел взгляд на остальных. Они тоже старались не смотреть на меня, занимаясь своими делами и безуспешно делая вид, что ничего особенного не произошло. Лаизель возилась с оружием, Карлах — с коллекцией своих медведей всех видов и форм, Нэре вдруг бросился ей помогать, Астарион читал книгу, Уилл перебирал свой походный мешок, хотя в этом вообще не было нужды. Один лишь друид бросал на меня сочувствующие взгляды, но это его «участие» рождало злость, а не благодарность, потому что от неё за лигу разило лицемерием. Вот уж кто без сомнения, выиграет от моей смерти, подумал я тогда. С радостью займет мое место рядом с Дайнином! Я понял это не так давно, но ясно и отчетливо. О, с каким бы удовольствием я взорвал бы свою сферу прямо сейчас, чтобы отплатить им всем! За ложь, за лицемерие, за равнодушие к моей беде! Но к сожалению, это было невозможно! Я никого не хотел видеть. Ушел на поляну, невдалеке от нашего лагеря, опустился в вечернюю траву, сидел и жалел себя. Проклятие почти не дотянулось до этого места. Трава была еще «живой» и ветер гулял в кронах обычных деревьев, сбивая с веток пожелтевшую осеннюю листву, хотя стоял разгар лета — единственный признак что что-то не так с миром вокруг. Но злая сила еще не исказила стволы и ветви, не затянула пеленой низины, не высушила ручьи, не закрыла непроницаемым черным плащом небеса, не вытянула жизнь из воздуха. Напротив, вокруг царила приятная вечерняя прохлада, небо щедро усыпали пригоршни звезд, ветерок приятно обдувал мое разгоряченное лицо, точно хотел успокоить, убаюкать, забрать, хотя бы на время, горести и тревоги. Жаль, что в моем случае это было совершенно бессмысленным занятием. Я остался наедине с собой. Никто не мешал моим мыслям, не нарушал моего уединения. Что ж, Мистра, ты добилась своего. Никого не будет рядом от моего последнего заката, до последнего рассвета. Я попытался подвести итог своей жизни. Вспоминал свой дом, свою милую башню, свои успехи. Триумфальное выступление в Башне Сильфид, перед лицом самых могущественных и титулованных собратьев, — а ведь мне исполнилось всего лишь двадцать лет! Но уже тогда никто не мог сравниться со мной в Искусстве. Плетение жило в моей крови, текло по венам, я и был сама Магия. Могущественные и титулованные признали это, называли меня «вторым Эльминстером», но я уже тогда знал, что не желаю быть «вторым», что я стану первым, лучшим, единственным! И словно в доказательство моих мыслей, стоило мне вернуться в свою башню, счастливому, уверенному, хмельному от вина и похвал, как ОНА пришла ко мне. Помню, что не был особенно удивлен, чему сам поразился, но повел себя безупречно — моим манерам мог позавидовать любой принц крови. Я освоился довольно быстро, и довольно скоро заметил, что смотрю на нее, как на женщину. Нет, вполне осознаю, что предо мной — богиня, Владычица Магии, но это не мешает мне отметить её тонкий стан, её груди, как наличные, крепкие яблочки, её маленькие, изящные ступни, нежные руки, бездонные звёздные глаза, тёплое дыхание… И когда я сделал шаг и ухватил её за платье, она не испепелила меня молниями, не разразилась божественным гневом, а позволила ощутить вкус её губ. О, это была воистину божественная ночь! Все эти ночи, от первой до последней, когда я был отвергнут и изгнан. Первое время я ещё надеялся, что она одумается и простит меня. Ведь вернуться к старику Эльминстеру, после такого как я было бы равносильно безумию! Я ждал её, взывал к ней, был готов на всё, чтобы вновь ощутить в своих объятиях, я годами жил в капкане самообмана, любил и проклинал, а ведь даже не подумал, что она могла просто найти себе иное дарование, коему повезло родиться с Плетением в крови, и он просто заметил меня в её сердце! И эта мысль ставила всё на свои места. Холод, молчание, жестокость её последней воли, не от обиды, а просто от желания избавиться от своего бывшего Избранника, чтобы другой занял его место! А я наивно лишил себя живого тепла и участия в свой последний день, чтобы ей было удобнее забыть меня и вычеркнуть их мира? Ну уж нет! Я знал, что он придет. Не посмеет мне отказать. Только не сегодня, не сейчас. Пока он шел ко мне, я отчего-то вспомнил с чего все началось. Когда я, словно последний из школяров, застрял в нестабильном портале, удирая с наутилоида, мной овладел не просто страх — ужас. Ведь я как никто другой знал, что нестабильная магия смертельно опасна, и, если никто не придет мне на помощь, участь моя будет печальна. Зажатый в потоках магии, как муха в янтаре, я умру от голода и жажды, не в силах двинуться с места. Но что мне оставалось делать? Кричать и звать на помощь? Глупо. Вариантов, что мне попадется опытный маг ничтожно мало, кроме того, со всех сторон я слышал звуки сражения, а значит, на мои вопли могли откликнуться не только потенциальные спасители, но и проклятые иллитиды. А от одного только упоминания подобных перспектив у меня холодело внутри. До конца своих дней я не мог бы забыть прикосновения этих отвратительных скользких и хладных лап. Перед глазами тут же вставали бесчувственные оранжевые зрачки, жуткая зубастая пасть, в окружении мерзких щупалец, ощущение страшного бессилия против этой грубой, безэмоциональной силы, запершей меня в капсуле. Но что мне оставалось делать? Ждать, пока последние силы покинут меня? Помню, что в голове пролетела мысль, что вместо того, чтобы прятаться, я должен был собраться с духом и вступить в бой, помочь нападавшим на пожирателей разума, но тогда я решил, что мудрее будет спрятаться, ведь я ничего не знал о нападавших, не представлял их сил, не мог предположить, чем закончится бой, будто погибнуть в нем пугало меня страшнее, чем иллитидская клетка! Я помню, как спрятался в темной нише, пережидая, когда вошедший в комнату иллитид уберется восвояси. Капсула, в которой не так давно бился я сам, открылась будто бы сама собой, но скорее всего удар по кораблю что-то повредил в механизме замка, и она попросту открылась, как и две соседние с ней. А вот тем, кто был напротив меня, так не повезло. Я видел их лица — молодой воин в порванной котте, женщина и какой-то простолюдин, очнувшийся последним. Они бились в узком пространстве своих камер, точно рыбы в банке, в безумной надежде спастись, и я мог бы попытаться помочь им, но не осмелился. Забился в темноту, прижался всем телом к истекающей вонючей слизью стене, и теперь смотрел, как иллитид неслышно скользит вдоль камер, разглядывает искаженные лица, а потом дотрагивается до пульсирующей панели, похожей на фрагмент живого мозга. Несколько мгновений ничего не происходило, но затем… Зажав свой рот собственной робой, чувствуя, как волосы на голове становятся дыбом, я видел, как рождаются новые иллитиды. Первыми трансформации начались у женщины. Бьющееся тело вдруг замерло на мгновение, а затем неведомая сила принялась гнуть и корежить его, как злой ребенок, выворачивающий ноги и руки непонравившейся игрушке. Её пальцы с отвратительным хрустом гнулись в разные стороны, большой и указательный на глазах срослись сами собой, вытягивались, удлинялись. Тело за считанные мгновения обратилось в мешок с костями, из которого неведомая сила лепила теперь что-то свое. Волосы падали с головы склизкими прядями, череп вытягивался вперед, она на моих глазах выблевала в стекло капсулы все свои зубы разом, а из разорванного рта уже выползали, клубясь, бледно-розовые щупальца. Кажется, не прошло и минуты, как в капсуле, вместо испуганной женщины оказался иллитид — мокрый, в обрывках прежней одежды, с голодными, жадными глазами. Вслед за ней, та же участь постигла молодого рыцаря. Выпущенные из капсул, они тут же бросились к простолюдину, вытянули его, отчаянно верещавшего, наружу, и почти одновременно вонзились жадными пастями в беззащитную голову. Сдирали скальп, с влажным хлюпаньем высасывали мозг, отталкивали друг друга, а потом потянулись куда-то вслед на пришедшим за ними иллитидом. Мысли путались — с конца своей истории память перенесла меня в начало, а потом отшвырнула туда, где я почувствовал в завихрениях портала чью-то твердую руку. Каюсь, когда я увидел, что моим спасителем был дроу я не на шутку испугался. Но разглядев пеструю компанию рядом с ним несколько успокоился и избрал беспроигрышную тактику — оптимизм и внешне открытую доброжелательность. Болтал без умолку, рассказывал байки и осторожно, исподволь, наблюдал за ним. Все мои опасения тогда казались напрасными — он искренне желал излечиться от нашего общего недуга и к тому же обладал гипертрофированной тягой к добродетели, которую я тогда принял за чистую монету. До нашей встречи я не раз слышал, что дроу довольно привлекательны. Что ж, Дайнин подтвердил эти россказни сполна. Помню, как в первую ночь в общем лагере я любовался им. Распахнутая на груди рубаха, гладкая графитовая кожа, тонкие ключицы и эти белоснежные волосы вокруг острого уха, ах! Он носил серьги — миниатюрные кинжалы, украшенные рубиновой точкой, и стоило ему повернуть голову, алые капли вспыхивали, словно путеводные звезды. Изящное, поджарое тело, пушистые белые ресницы… воистину, его общество само по себе заставляло наши несчастья отодвигаться на дальний план. А уж когда я заметил, как Астарион жадно поглощает глазами эту красоту, я твердо решил, что не дам ему победить в этой игре. Честно говоря, прежде я никогда не был в постели с мужчиной, и даже не представлял каково это. Не потому что не имел возможности осуществить такой опыт, а потому что не хотел ничего подобного. А уж когда сама Мистра стала моей возлюбленной, мог ли я желать кого-то иного? Даже подобная мысль казалась не просто нелепой — кощунственной. «- О, прости, я тебя не заметил! Рука быстро развеивает образ Мистры на моей ладони, но недостаточно быстро, чтобы он ничего не увидел. Я позволяю себе краткую улыбку — о, видели бы сейчас меня мои приятели в Уотердипе! Воистину, во мне погиб великий актер! Я забрасывал тончайшую сеть — случайности, «дружеское» участие, растерянность, будто он действительно застал меня врасплох. А потом лишь оставалось аккуратно стягивать концы. — Иногда я слишком увлекаюсь… — Что это было? — задает он наивный вопрос. И я отвечаю, с таинственным придыханием: — Магия… Хочешь попробовать? — Боюсь, у меня нет твоих талантов. Я улыбаюсь, стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела снисходительной. Разумеется, нет. Равных мне в искусстве магии, в нашем безумном мире можно пересчитать по пальцам одной руки. — Мне конечно доводилось использовать магию в Подземье, но, это были предметы, зачарованные кем-то другим. — продолжал он, пока я аккуратно и осторожно переместился ему за спину и остановился в полушаге, как говаривали барды, «на расстоянии шепота», — чтобы, не касаясь его физически, быть почувствованным каждой клеточкой тела. — Путеводный кристалл, печать Дома, позволяющая левитировать, и тому подобное… — Нет, мой дорогой друг, — я коснулся его волос своим горячим дыханием, с удовлетворением замечая, как приятная судорога пробегает по его шее. — Это совсем не то… я ведь говорю о настоящей магии. Я чуть приблизился, и взял его за локти, чувствуя сквозь ткань рубахи горячую кожу. Втянул ноздрями запах… Раньше мне казалось, что жители Подземья должны были пропитаться безликим запахом холодного камня с нотками ночного мха и влаги, сочащейся из стен, но это оказалось ошибкой. Его запах был прозаичным — дорожная пыль, соль, еле ощутимый аромат сладкого пота, кожа и железо. Но идеальные пропорции делали его даже приятным для моего носа, привыкшего к более изысканным ароматам. Я привел его руки в правильную позиция, а затем положил ладонь чуть ниже груди. — Почувствуй тепло… вот здесь. Ощути его. Собери из трех точек… — отсюда, — моя ладони скользнула вниз, накрыла ямку пупка, — и отсюда… Когда мои пальцы как бы невзначай тронули зернышки его сосков, он снова вздрогнул всем телом. Тогда я был уверен, что таким образом он отзывался на ласку, бессознательно демонстрировал принятие моих рук, но сейчас я уже далеко не так в этом уверен. Положив руку ему на сердце, я наслаждался собственным голосом и его близостью. В самом деле, разве мог он мне отказать? Мне?! — Чувствуешь? Приятную теплую негу… задержи её и повторяй за мной… Ашра Мистра… Я старательно проговаривал формулу высвобождения, давая ему возможность запомнить незнакомые прежде звуки, чтобы потом произнести их самостоятельно и верно. Я не был уверен в успехе и уже приготовился посочувствовать его неудачи, но как не странно, всё получилось и довольно неплохо. Лазоревые искры вспыхнули в воздухе. Конечно слабые — ведь ему не хватало умения и магического дара — но вполне заметные. Через мгновение искры превратились в бледные всполохи, как не странно не погасшие, а наливающиеся светом, разрастающиеся, пока не охватили наши тела. — Видишь? Видишь? У тебя получилось! — воскликнул я. Он кивнул головой, оставаясь сосредоточенным, чтобы не упустить достигнутый результат. Мне все это было знакомо, я проделывал такую штуку еще в пятилетнем возрасте, но понимал, что для взрослого не мага это уже достижение. Это ни с чем не сравнимое тепло, будто тебя погладила и приласкала невидимая рука богини, это поднимающееся откуда-то с низов ощущение собственной силы, в которой ты даже не подозревал, будто тебе дали возможность преобразовывать мир по своему желанию, это чувство радости и покоя одновременно. Такое просто невозможно описать и забыть. Чистая магия порхала вокруг нас, словно мириады невесомых бабочек с мягкими, теплыми крыльями, и каждый взмах этих крыльев, как мне тогда показалось, соединял нас в одно целое, подталкивал друг к другу. Рождал нечто новое, прежде неиспытанное. И в этом теплом коконе, надежно защищающим от внешнего мира, все получилось будто само собой — протянуть руку, развернуть его к себе, отвести в сторону белоснежную прядь, и поцеловать его, нежно касаясь вишневых губ. А если при этом закрыть глаза… то можно без труда представить, что на твои поцелуи мягко отвечает девушка, такими нежными мне показались тогда его губы. Девушка… женщина… Мистра… И этот самообман разрушил иллюзию и волшебство магии. Сквозь теплые крылья прорвалась прохлада окружающего мира. Развеяла грёзу, вернула в мир, поставила перед лицом дроу в распахнутой рубахе, который, как мне тогда показалось, тоже почувствовал себя неловко, не говоря уж обо мне самом. — Вот так всегда… — мне действительно было жаль, не знаю, чего больше, что наваждение спало и он отодвинулся от меня на шаг, или исчезновения этого невозможного тепла и покоя, исходящего от магии. — так быстро теряешь добытое с таким трудом. Он не ответил — на место ушедшей магии пришла неловкость. Мой поцелуй застал его врасплох и теперь он мучительно искал выход из создавшегося положения. И я поспешил прийти ему на помощь: — Спасибо, что разделил со мной эти мгновения, Дайнин. Доброй ночи тебе, — быстро произнес я и ушел в свою палатку, оставив его размышлять что же это было». От воспоминаний было больно. Как бывает всякий раз, когда горюешь об упущенных возможностях. Ведь он так и не стал моим. Проводил ночи в моей палатке, но всего лишь спал рядом со мной, не снимая одежды. Разумеется, об этом никто не догадывался. Дай молчал, да и я не спешил портить свое резюме в глазах наших попутчиков. Бьюсь об заклад, они-то наверняка думали, что я накладываю на палатку какое-то хитрое заклятие, не позволяющее звукам просачиваться наружу, а полотняным стенам ходить ходуном. А на самом деле все было куда прозаичнее — мне ничего не нужно было скрывать. И от этого я одновременно чувствовал непонятное облегчение — кто знает, не стала бы моя неуклюжая попытка овладеть мужчиной моим величайшим позором — и горькую досаду, что я так и не дал себе возможности познать его. Думая об этом, я сам себе невольно напоминал последнего из скряг, скопившего все яства мира и умершего от голода посреди гастрономического изобилия, потому что так и не смог решиться отведать незнакомые блюда. Смешно, не правда ли? Впрочем, что теперь об этом сожалеть? Я мог бы отойти в сторону, и позволить другим занять мое место, но, — что теперь лгать самому себе? — предпочел до конца тешить свое самолюбие осознанием того, что мне принадлежит то, чего нет у других. Именно мне! Как самому прекрасному и достойному. И от этого ощущения я не сумел отказаться. Судьба всё решила за нас. Завтра мы выйдем на последнюю битву, и я неизбежно погибну, так и не сумев ничего исправить. Наверное, это достойная плата за мои ошибки скажите вы? А вот и нет! Я не вижу в этом ничего, кроме чудовищной несправедливости. Будь прокляты боги! Они позволяют нам достигать вершин именно для того, чтобы безжалостно сталкивать нас вниз, должно быть получая от этого удовольствие. И чем выше мы забираемся, тем слаще этим бессердечным мерзавцам одаривать нас безжалостным пинком, низвергающим в пропасть! А мы ничего не можем им противопоставить! Ничего! Я так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как он подошел. Беззвучно опустился на траву рядом со мной, не прерывая моих горестных размышлений. Повисла неловкая пауза. Он не знал, что мне сказать, а может и знал, но ждал первых слов от меня, чтобы понять, как себя вести, уместно ли будет вселять в меня надежду, утешать, или его слова опустят меня в новую пучину уныния. Но какого демона! Я вдруг ясно понял, что у меня не будет другой возможности закрыть хотя бы часть моих счетов. К тому же, грех было не воспользоваться таким случаем — без пяти минут покойникам обычно не отказывают в последнем желании. - Побудь со мной. — слова срывались с моих губ будто сами собой. Я дал себе полную волю, привилегию не думать больше что и зачем я говорю. — Здесь тихо, будто никакого проклятия не существует. Никакого проклятия, никакой Абсолют… только бескрайнее небо и звезды. Они были до нас, и будут после. Ничто не нарушит их существования. Даже воля богов, даже желание Мистры… и даже моя смерть. Он хотел что-то сказать, должно быть, возразить мне, но я повернулся к нему и прижал палец к его губам. - Не надо, Дай… Не говори ничего. Просто будь рядом. Я не хочу оставаться один в свою последнюю ночь. Он не посмел мне возразить. Промолчал и тогда, когда я накрыл его ладонь своей. Только вздрогнул, но не посмел отнять руку. Не посмел оставить меня одного, тонуть в своей печали. Ответил легким пожатием пальцев, будто сказал мне «я рядом. Я с тобой». И тем самым запустил цепочку неизбежного. - Знаешь, — все так же бездумно произнес я, — я ведь почти не о чем не жалею. Пусть моя жизнь не была долгой, но совсем не бесполезной. Я познал много такого, за что половина известных мне волшебников согласилась бы лишиться правой руки. Или глаза. А может быть, — я усмехнулся, давая понять, что шучу, хотя в каждой шутке есть доля правды, — и то и другое. Он ответил мне улыбкой и крепче сжал мои пальцы. Этот жест поддержки воодушевил меня, и я с жаром продолжил: - Я много путешествовал, ввязывался в авантюры… дьявол, как же я жалею, что мы не познакомились раньше, при иных обстоятельствах! Я отвез бы тебя в Уотердип, да ты просто обязан был увидеть его! Белокаменные стены под золотым солнцем, лазурные шпили, устремленные ввысь, разноцветные купола, покрытые мозаикой из цветного стекла. Воздушные башни, а между ними парят грифоны, патрулирующие город по воздуху. Я жил в Морском районе, обиталище знати и магов, сосредоточие аристократов, самом чистом и богатом месте города. Ты бы увидел, как прекрасны и величественны его храмы, сапфировые звезды Селунэ, Дом вдохновленных рук, посвященный Гонду, весь из золотых цилиндров и шестеренок, алые огни на Башне Мистры. Шпили Утра с позолоченными башнями, посвященный Латандеру… Моя великолепная матушка угощала бы тебя самым изысканным ужином на свете. Боги! — мой голос сорвался, — неужели я никогда её больше не увижу?! На мгновение я забылся, закрыл лицо руками, чувствуя, как сжимается мое сердце, как мне не хватает воздуха, как душит ворот мантии, выдавливает воздух из легких. Горечь моя была так сильна, что я едва не расплакался при нем, но все же сумел взять себя в руки. - Прости, Дай, ты не должен был это видеть. Если бы можно было остановить время! Сидеть здесь вечно, рядом с тобой, смотреть на эти бесконечные звезды, восхищаться их красотой, мыслить, дышать! Не думать о том, что скоро всему этому придет конец… - Гейл! — Он дотронулся до моей руки, наверное, намереваясь утешить, но я не дал ему такой возможности. Быстро вытер влажное лицо, и произнес: - Но знаешь, о чем я жалею больше всего? Что мы с тобой так и не были близки. Это необходимо исправить, не правда ли? Хотя, признаться, я совсем не был к этому готов. Ведь к таким серьезным вещам необходимо подготовиться заранее, не так ли? Проще говоря, я относился к нашей неизбежной близости не как к акту страсти, а как к важному и неизбежному событию в жизни, вроде представления Коллегии Магов. Нечто такому, где непростительно ударить в грязь лицом, и от которого зависит, будешь ли ты в последствии гордиться самим собой. Я обнял его. Гладил по лицу, скользил пальцами по шее, перебирал рукой коротко обкромсанные волосы, жалея, что не сделал этого раньше, когда они были длинными и мягкими, прижимался щекой к его щеке и шептал, шептал в лицо, как безумный: - О, боги, Дай! Если бы у нас было время! Я сумел сделать бы все идеально! Подобрал бы нужные слова, нашел бы постель под шелковым балдахином, изысканное вино и фрукты… и купальню с розовыми лепестками. Ты ведь хотел именно этого, правда? Не говори ничего, я знаю. Я уложил бы тебя на постель… - Гейл… Не знаю, что он хотел мне сказать. Мысли опять запутались, обратились в блестящие крючки, цепляющиеся за остатки моего бытия и раздирающие его в разные стороны. Неуловимо быстро, не давая возможности сконцентрироваться ни на одной из них. Краткое ощущение, что он хотел сказать мне что-то иное, — я сразу же его отбросил. Осколок осознания, что я, трогая его, подсознательно копирую того наемника из подсмотренных воспоминаний, но кажется, получаю совсем не то, что должен был. Во всяком случае, Дай вздрагивал совсем по-другому, и только теперь я понимаю, что это не имело ничего общего со страстью. Мне следовало задержаться на своих ощущениях, осознать их, сделать выводы, но тогда мне в голову пришла совершенно безумная мысль, завладевшая мной целиком. Должно быть так рвется предел возможного. Я вдруг понял, что мне больше нет необходимости сдерживать себя, беречь остатки своих некогда безграничных магических сил, отказываясь от великого волшебства в пользу волшебства малого, но более длительного, дабы хватило на весь день, весь бой, всё, что было важным именно в этот момент. И я опустошил себя. Ради нашей последней ночи. Ради избавления от чувства незавершенности. Ради него. Всё произошло даже лучше, чем я мог надеяться. Пройти на астральный план оказалось почти так же легко, как раньше. Пусть и в этот раз, я очутился там не один. Я знал, что увижу. Ведь там, в зеркальном отражении бытия существовала еще одна моя башня, такая же, как и наяву, ничем не отличимая от стороннего наблюдателя. Мои чувства в этот момент были так сильны и оголены, что на несколько минут я даже забыл о Дайнине. Вел его за собой по лестнице, но даже не ощущал его руку в своей руке. Иначе повел бы своего неожиданного гостя в опочивальню или в кабинет, а вместо этого, оказался в обсерватории, под открытым куполом и все теми же звездами. Он замер на пороге не решаясь войти. Я видел, как сжались его плечи, как ногти впились в ладони, как затравленно он озирался по сторонам. Мне показалось это таким забавным, что я невольно рассмеялся. - Гейл… зачем мы здесь? - Успокойся, любовь моя. Я же сказал, что хочу показать тебе свой дом… - Это иллюзия? - Разумеется. Но иллюзия самого высшего качества. Ну что ты… не бойся. — Я обнял его с спины, прижался всем телом, чтобы почувствовать каждый восхитительный изгиб, гладил его по груди, теребил соски, думая про себя, что, в принципе, это не сильно отличается от ласки женского тела, и исподволь подталкивал к парапету. — Мы можем остаться здесь, сколько захотим. В астрале почти нет времени… Сможем даже подняться в небеса, если ты этого захочешь… - Нет, я… Но мои уши оказались глухи к его так и не высказанному возражению. - Закрой глаза… тебе понравится, вот увидишь… Мысль пришла мне в голову внезапно, и тогда показалась беспроигрышной. Там в многослойной иллюзии я мог не бояться собственной неопытности, ведь все мои действия заранее были обречены на успех. Я мог не волноваться, что не сумею войти в него, или войду слишком резко, или выберу неправильный угол, или мое естество подведет меня в самый неподходящий момент. Теперь я, и только я был хозяином положения. И это было прекрасно. Воспарить в звездное небо, туда, где небесные светила закружились в плавном танце вокруг наших тел. Нагие, невесомые, отливающие одинаковым серебром, и в тоже время осязаемые, пусть и утратившие привычное тепло. Я держал его в руках — Дая била крупная дрожь, оттого что он прилагал слишком много усилий чтобы не смотреть вниз. Я видел перед собой его широко распахнутые сливовые глаза и дрожащие губы, и, боги! как же мне это нравилось! Полная власть над ним пьянила. Я мог позволить себе всё. Не больше и не меньше. Целовать — глубоко и жадно, до пределов дыхания, исследовать языком его рот до самого горла, перекатываясь по жемчужинам зубов и снова возвращаясь к губам, упругим, сладким, манящим. Моим. Мог гладить, трогать, теребить, прикусывать, потирать, не встречая никакого сопротивления. А когда мне показалось, что этого мало, я создал две свои астральные проекции, соединённые со мной едиными чувствами и единым разумом. Мы обступили его с трех сторон, зажав между своими телами и дали волю моим самым сокровенным желаниям — ведь шесть рук могут больше чем две, не так ли. Шесть рук, умноженные на шесть чувства, шесть потоков, жадно исследующих его тело, и возвращающие чувственность мне одному, что же может быть лучше. Он быстро потерялся, не в силах понять кто же из нас был настоящим Гейлом, а кто проекцией, но в конце концов смирился, только вздрагивал всем телом от каждого нового прикосновения, и начал что-то понимать тогда я очутился перед ним, и наконец-то вошел в него, поддерживая за стройные ноги на своих плечах. Это было почти знакомо… и совершенно по-иному, чем с любой из моих возлюбленных. Жарко, обжигающе, невероятно тесно и абсолютно восхитительно. Я погружался в него раз за разом, а мои проекции услужливо поддерживали нас с обеих сторон, успокаивая ласками или возбуждая, когда было нужно, продлевая и продлевая удовольствие. Пока я не взорвался, словно праздничный фейерверк, выдыхая его имя. И совершенно случайно заметил, что сам Дайнин не был возбужден. Это казалось столь невероятным, что я выбросил эту мысль из головы. В конце концов, здесь в иллюзии, время течет по-иному и должно быть я просто не подумал, что его экстаз мог быть просто короче моего. И немедля уверил себя, что так оно и было. Я ждал от него восторга, признания, что никогда и ни с кем он не испытывал ничего подобного, заверений в своей любви, но он только сказал: - Гейл… Опусти меня вниз. Это было обидно. Я и сейчас на него злюсь. Когда стою у подножия Лунной Башни, среди трупов приспешников Торма, коим не повезло стать первой линией обороны. Арфистка Джахейра повела своих людей на штурм, воодушевленная парящей высоко в черном небе ассимар с серебристым мечом наперевес, и там, где она пролетала, шарахались в стороны темные тучи проклятия, оставляя в небесах островки самого обычного неба. Интересно, но внутрь башни они не пошли. Перебили врагов во внутреннем дворе, дожидаясь, когда же подойдем мы. Зачем? Понятия не имею. Может быть не были уверены в собственных силах. А может быть, после спасения ассимар Дайнин, в глазах Джахейры, из презренного дроу превратился в некий талисман, залог победы, без которого было бы глупо начинать решающий бой. На эту битву он взял с собой всех нас. Ну, почти всех. Я подумал, что без Шедоухард нам придется туго, но оспаривать его решение никто не посмел. Честно говоря, я думал, что и меня постигнет та же участь, и даже приготовил гневные возмущения по этому поводу, но ничего подобного не произошло. Создавалось противное впечатление, что он вообще забыл о моем существовании. - Мы готовы. Веди! — произнесла наконец Джахейра, закончив воодушевляющую речь для своих арфистов. Дай криво усмехнулся. Это была неприятная усмешка — холодная, едва ли не издевающаяся. Он вообще выглядел как-то по-иному, будто ночью невидимые силы подменили его, поставив теперь перед всеми нами предводителя скользкого и жестокого, от которого неизвестно чего ожидать. Но, похоже, кроме меня подмены никто не заметил. - Хорошо. Пусть твои стрелки сдерживают лучников и не лезут в ближний бой. А маги не мешают друг другу. Джахейра кивнула. Если она и была обижена, что какой-то дроу раздает ей тактические указания, то высшая арфистка не подала виду. Дайнин не стал дожидаться, пока она раздаст приказы и легко устремился вверх по лестнице. Враги встретили нас на широкой площадке, в полусотне шагов от тяжелой двери. Я ожидал увидеть самого генерала, готового отразить наше нападение, но увидел лишь полуорку, встретившую нас во время первого посещения башни. Кажется, она была более чем довольна таким раскладом. Клыкастый рот искажала ухмылка предвкушения, от которой у меня волосы становились дыбом. - Я знала, что дроу доверять нельзя. — прорычала она. — Но теперь уловки тебе не помогут. Во имя Абсолют, мы могли бы быстро покончить с вами и украсить вашими головами этот зал, но я хочу сама вырвать тебе кишки за предательство. Прими вызов или сдохни без славы, выбор за тобой. - Я должен поверить тебе на слово? — ухмыльнулся Дай. — Что вы не наброситесь на меня толпой, стоит мне лишь спуститься с этой лестницы? - Орки всегда держат свое слово, — она вернула Дайнину ухмылку. — Никто не вмешается в нашу битву, пока я не разорву тебе глотку, "Верный". И словно подтверждая свои слова, бросила короткий приказ своим воинам. Я смотрел как они опускали оружие, как расступались, освобождая место для будущего поединка. Кажется, они тоже чуяли какой-то подвох, а может просто были уверены в победе своей предводительницы. Дайнин медленно спустился на освободившуюся площадку. Все внимание было приковано к нему, поэтому никто, кроме меня, не заметил, как Астарион быстро проглотил «невидимый покров» и исчез из наших рядов. Похоже, честной битвой здесь и не пахло. Бой не начался сразу, как того ждали, учитывая ярость орки. Вместо этого противники еще некоторое время стояли, просто глядя друг на друга. Она двинулась первой. Обходила Дайнина по широкому кругу, ступая неожиданно мягко и легко для такого массивного тела. Дай, не делая попыток закрыться, лишь поворачивался лицом к своему противнику, а затем все же сошел с места — малым кругом, глядя на неё, мелким, легким шагом, чуть раскачиваясь, поводя в воздухе острием скимитара. Ждал, когда орке надоест осторожность. Он был готов. Первый удар со свистом разрубил воздух. Шипастая булава скользнула сверху вниз в нескольких дюймах от груди Дайнина. Он лишь отклонился назад, гибким, кошачьим движением, и почти сразу ударил в ответ. Орка едва успела увернуться — острие скимитара царапнуло нагрудник, но не более того. Она стремительно вышла из разворота и обрушила на Дая град ударов. Два удара он отбил, от третьего ушел в сторону, и ударил сбоку, а затем отскочил назад в длинном прыжке, не рискуя повторить выпад — орка уже разворачивалась, занося булаву для нового удара. Не взяв противника с наскока, она отступила. Вновь пошла вокруг. В этот раз Дайнин не стоял на месте, двигался параллельно врагу. Оба выжидали, но на этот раз не столь долго. Несколько ударов, стальные росчерки в воздухе и отступление. Орка вновь ударила первой. Понадеявшись на силу своих дробящих ударов, без остановки, не давай передохнуть. Дайнин крутился юлой, уходя из-под шипов, метался быстрыми прыжками вправо и влево. Орка знала, что делать. Изматывала постоянной атакой, заставив уйти в глухую оборону, не давая ответить. Последний удар Дай отразил с трудом, едва не пропустив, упал, перевернувшись через голову, резко ударил ногой в колено орки, заставив сбить ритм нападения. Вскочил молниеносно, словно пущенный из пращи камень, отпрыгнул далеко в сторону. Орка быстро оправилась от удара, развернулась, ринулась в новую атаку. Она метила противнику в голову. Дай успел подставить меч — шипастый шар скользнул вдоль лезвия скимитара, рванул доспех на плече, заставив дроу отступить. А она бросилась на врага слепо, как разъяренный бык. Всё кончилось за несколько мгновений. Дайнин молниеносным прыжком выпрямился, черным росчерком скользнул за спину орки и полоснул по открывшемуся горлу узким лезвием кинжала, которого казалось секунду назад не было в его руке. Никто не успел увидеть ни когда он достал оружие, ни как ударил. Алый пунктир брызнул из рассеченного горла: орка рухнула на колени, зажимая ладонями порез. Дайнин поднял меч и вогнал сталь в шею врага. Надавил сильнее, повернул с хрустом, а я успел осознать, что с гибелью орки он оказывался один в окружении врагов. И им стоит лишь навалится всем вместе и тогда… Распластанное в воздухе тело ударилось об пол в паре шагов от Дайнина. Астарион времени зря не терял. На высоких балках под самым потолком притаилась тройка лучников. Никто не заметил их. Никто, кроме Астариона. Теперь о лучниках можно было не беспокоиться — скрытый невидимостью вампир отправил всех троих в последний полет к каменным плитам пола. Наверняка они даже не успели понять, что происходит, как он уже занял место неудачников, обратившись в серьезную угрозу, но уже не для Дайнина и не для нас. Воспользовавшись заминкой, Карлах и Лаизель кинулись на помощь Дайнину, снося врагов на своем пути. - Жрецы! — услышал я вопль Хальсина. — Гейл не дай им ударить! Этот крик заставил меня очнуться, но Нэре меня опередил. Ударил псионической волной в скопление фигур в черных рясах, двинувшихся в сторону Дайнина. Разумеется, заклятие не остановило их, но заставило замедлиться и заминкой тут же воспользовался Астарион, пригвоздив одну из жриц к полу громовой стрелой, пущенной почти вертикально вниз. Жрица, шедшая последней и оттого получившая наименьший урон от заклятия Нэре, отскочила назад и послала в нашу сторону разрушительную «хватку Хадара». В одно мгновение все мы оказались в облаке непроницаемой тьмы, в окружении эфемерных щупалец, выпивающих жизненную силу из живых тел. Я успел наворожишь защиту, правда для себя одного, и теперь пробирался из облака заклинания, ориентируясь на звуки битвы. Кто-то из арфистов упал, но у меня не было возможности помочь. Лязг мечей разорвал чей-то утробный рык, в котором не было ничего человеческого. Стоило мне выбраться, как я тут же увидел источник этого яростного и устрашающего рева — Хальсин схватился с огромной огрихой, видимо служившей телохранительницей убитой орки. Огромная туша в набедренной повязке из засаленной кожи, грозила расколоть череп друида массивной дубиной, с сбоку к ним уже подбиралась тройка гноллов — лучников. Я вскинул посох, но… что-то остановило меня. Нет, я не горжусь своим поступком. Но тогда я понял, что мне совершенно не хочется спасать друида, и вместо того, чтобы атаковать огриху, я послал ледяной луч в хобгоблина, нацелившегося ударить в спину Карлах. К счастью для друида, его бедственное положение заметил Уилл. «Рука праха» разметала гноллов и их быстро добил Астарион, все еще сидящий наверху. Уилл ударил огриху «потусторонним разрядом», заставив пошатнуться, отступить, и тем самым спас друиду жизнь. Хальсин не мешкая подскочил к гиганту и длинным ударом располосовал сухожилия на толстых ногах. Огриха потеряла равновесие и рухнула на колени. Уилл бросился вперед и вогнал рапиру прямо в огромное ухо, пронзив мозг и почти мгновенно убив телохранительницу. Оба тут же бросились назад, туда, где Дайнин, Карлах и Лаизель, спина к спине, отражали нападение целой толпы беснующихся врагов. Бой был страшным. Лязг мечей, вопли абсолютистов, свист стрел, вспышки магии сливались в безумную какофонию. Казалось, врагам не будет ни конца, ни края, и на месте поверженных врагов немедленно появляются новые. Джахейра, не смотря на предупреждение Дая, все же полезла в схватку, приняв облик пантеры, и это решение было бы для нее фатальным, если бы не Карлах. Но переключившись на арфистку, она оставила Дайнина без защиты. Однако её место очень скоро занял друид,не давая никому приблизиться к дроу. Перекинувшись в медведя, огромный, мохнатый, он в слепой ярости рвал врагов мощными клыками и когтями, отрывая головы и руки, и кажется вообще не чувствуя усталости. Вскоре, все было кончено. Вокруг нас дымились поверженные тела, испепеленные огненными шарами и молниями, сраженные оружием, изрубленные и застреленные. Никого из защищавших первый этаж не осталось в живых. Впрочем, и нам досталось. Самые тяжелые потери понесли арфисты. Я смотрел, как оставшиеся в живых складывали у ступеней тела погибших, как жрец залечивал рану на боку Джахейры и сокрушенно качал головой, как… — Ты должен найти Торма, — прохрипела арфистка. — Если он уцелеет, вся наша борьба будет напрасной. Найти его. Необходимо прочесать весь замок, не дать ему скрыться. — Я найду его. Но сначала мне необходимо кое-что сделать. Позаботься о нём, пока меня не будет. — произнес он и кивнул Уиллу. Я ничего не понял, впрочем, как и все, стоящие рядом. Ровно до того момента, как облако сна окутало меня, парализуя волю и погружая в глубокий сон. Последнее, о чем я успел подумать, было осознание, что он все же нашел способ не взять меня с собой.