По лезвиям судьбы...

- Я родился и вырос в Мензоберранзане, о котором думаю, каждый из вас слышал предостаточно. Многие думают, что дроу вообще живут только там, хотя это и не так. Есть и другие - Шиндирлин, Шамат, несколько городов поменьше. Но Мензоберранзан действительно известен более других, ведь именно в нем находится сердце поклонения Ллос. Мне не повезло. Родись я в Шамате, где правят мужчины, моя жизнь пошла бы другим путем, и уж тогда бы мы точно никогда не встретились… Все наше общество, целиком и полностью, зависимо от воли Ллос. А она не самая приятная из богинь. Те, кто считают Шар воплощением тьмы, никогда не были на моей родине. Паучья Королева управляет нами через своих верховных жриц, и добиться, а потом удержать ее расположение, это всё, что их интересует, всё, что движет ими, что имеет хоть какой-то смысл. Нашим обществом правят женщины, правят жестко и жестоко. Только рождение девочек имеет значение. Участь мужчин – защищать и ублажать, у нас нет права голоса, мы не властны над своими поступками. Если у мальчика есть магический дар, он может стать магом, но даже самый выдающийся маг будет стоить меньше последней из жриц. Путь большинства мужчин определен – быть воином и обрести смысл жизни в защите своего Дома. Стать разменной монетой в бесконечных интригах и сражениях, стать тем, кем всегда можно пренебречь в непрекращающейся борьбе за благосклонность Ллос. Я был вторым сыном десятого Дома Мензоберанзана, Дома До’Урден. Моя мать, Мэлис, честолюбивая верховная жрица Ллос, не собиралась мириться с тем, что возглавляет только десятый Дом. Она хотела очутиться в правящей элите, и шла к своей цели, не думая о цене. Точнее сказать, заранее согласная с любой ценой, которую придется за это заплатить. Я не стану обманывать вас. Тогда я был совсем другим. Воином-дроу, не знающим ни жалости, ни сострадания. Хитрым, скользким, изворотливым, искренне считающим, что цель оправдывает средства. Я совершил много такого, чего никогда бы не сделал сейчас. Непреложный закон дроу – уничтожай слабого, склонись перед сильным, чтобы потом ударить ему в спину, едва появиться такая возможность. Я соблюдал этот закон в полной мере. Поэтому, как только подвернулась удачная возможность, убил своего старшего брата. Не потому что кто-то приказал мне, не оттого, что он чем-то меня обидел…. Нет, только для того чтобы занять его место в иерархии семьи. Убил хладнокровно, ударом в спину, когда он совершенно этого не ожидал. Тогда моя семья напала на седьмой Дом, Дом Де Вир, едва только его глава лишилась благосклонности Паучьей Королевы. Напали так, как было принято у дроу – внезапно и вероломно. Нашей целью было уничтожить всех – женщин жриц, мужчин и конечно же детей, чтобы ни осталось ни одного свидетеля. Такие нападения не были редкостью – Ллос это одобряла. Главное, чтобы не осталось выживших, потому что в противном случае, свидетель мог обвинить в нападении, и тогда дерзнувший поменять свое положение Дом сам подлежал уничтожению. В то время такое лицемерие казалось мне естественным порядком вещей. И я старался… старался быть безупречным в своей жестокости, - Дай усмехнулся, - вот этой рукой перерезал глотки детям де Виров, и этой же рукой вогнал кинжал под лопатку собственного брата. Пока он рассказывал, Карлах пыталась увязать в своем сознании жестокого, хладнокровного убийцу, каком он описывал себя, с тем Дайнином, которого она знала. Всегда отзывчивым, исполненным сострадания к оступившимся, не способным на подлость и предательство. Это было весьма странным ощущением раздвоенности, при том, что Карлах понимала – он ни словом не солгал, не сгустил краски, а безжалостно срывал пред всеми привычную личину, не жалея себя, ни оправдывая своих поступков. Для этого требовалась недюжая смелость, иступленное желание поступить честно перед теми, кто ему доверился. И хотя Карлах искренне уважала его решение, от услышанной правды все равно было больно и горько. Она вдруг почувствовала себя так, словно её обманули. - Когда Нальфейн пал, - продолжил Дайнин, - я стал первым сыном своего Дома. Не то, чтобы это что-то сильно изменило. Как мужчина я по-прежнему был в подчинении у матери и сестер. В тот год, моя старшая сестра Бриза получила титул верховной жрицы, а младшие стремились встать в скором времени вровень с ней. Бризу я ненавидел и боялся. Она была очень высокой, мускулистой, сильнее многих мужчин и никогда не расставалась со змеиным хлыстом. Мужчин она презирала только за то, что они мужчины, унижая при каждой возможности, а часто и просто потому, что ей так захотелось. А больше всех она презирала Риззена, моего отца. И меня, за то, что был так на него похож. Быть Отцом Дома не являлось какой-то особой привилегией. Он был нужен для рождения детей, и только. Поэтому Отцы часто менялись, в зависимости от желания Матери Дома. До Риззена мать делила ложе с нашим оружейником, Закнафейном, а до Зака у нее был кто-то ещё, и ещё… Мать тянуло к Заку – большому, сильному, одному из лучших воинов Мензоберранзана. Но любви и привязанностям нет места в обществе дроу. Поэтому, когда своей непокорностью он стал неприятен Паучьей Королеве, Мэлис легко отвернулась от него в угоду политике, и взяла на его место покорного безвольного Риззена, все достоинство которого было в его внешней красоте. Дайнин замолчал, не отрывая взгляда от костра. Чтобы ни увидел он там, в пламени, какими бы ни были его видения, они причиняли ему сильную душевную боль. - Не то, чтобы между нами была особая связь, какая бывает между отцом и сыном. Родительские чувства чужды дроу, а из детей привязанность к отцу и матери выбивают слишком рано и быстро. Но… я помню, как Риззен возвращался из спальни Мэлис… окровавленный, измученный, сломанный.… Но он никогда не жаловался. Молча доползал до своей лежанки на мужской половине, ложился на живот и закрывал глаза, пережидая боль. В детстве я подходил к нему, смывал кровь, садился рядом, держал в ладони его сухие тонкие пальцы.… Когда никто не видел, он даже силился улыбнуться мне, пытался погладить по руке. Я ценил эти пугливые ласки, ждал их.… Пока однажды, Закнафейн не застал нас…. Я помню, как он стоял над Риззеном, насмехался, говорил, что скоро он совсем износится, и Мэлис вышвырнет его подыхать на улицу, а я займу его место. «Такая смазливая мордашка не должна пропадать, - он откровенно смеялся над нами, глумливо и зло, - в конце концов, это хороший товар. Всегда можно выгодно подсунуть в какой-нибудь Дом. Помяни мое слово, Риззен, твой сынок будет ублажать престарелую матрону, лизать сморщенную щелку, чтобы старушке было хорошо…». Я помню, что был в ужасе от его слов. Ничего так не пугало меня, не вызывало большего отвращения, чем мысль о связи с женщиной, … и я… тогда я сбежал. Забился в какой-то угол. Бросил своего отца. И никогда больше к нему не подходил… Надо сказать, что Зак ненавидел Ллос, и презирал наш образ жизни. Не разделял целей и стремлений, и почти не скрывал этого. Все время балансировал на тончайшей грани между осуждением и богохульством. Он сделал смыслом своей жизни убивать.… Убивать дроу. Я видел, с каким наслаждением он лил кровь соплеменников, особо радуясь, когда удавалось прикончить жрицу. В Доме он занимался подготовкой воинов, учил нас управляться с оружием. До того, как я попал в Мили-Магтир, военную академию дроу, меня он учил тоже. Учил жестко, через побои, унижение и боль, хотя в общем-то это того стоило. По большому счету, по-настоящему дороги ему были только две вещи – убийство себе подобных и его сын, Дзирт. Уж над ним-то он не насмехался. Не боялся показать свою привязанность. Не знаю, о чем он думал. Что я забыл, как своими насмешками он заставил меня отвернуться от отца? Не удивительно, что его сын не вызывал у меня никаких братских чувств… - Подожди… - перебил его Уилл. – Боги, так вот откуда мне знакомо это имя! Знаменитый Дзирт, Изгнанник, герой Долины ледяного ветра, твой брат?! Лицо Дая исказила горькая гримаса. - Так и есть, Уилл. Мой младший брат. Мэлис родила его, пока мы штурмовали особняк Де Виров, и он должен был быть принесен в жертву Ллос как залог нашей победы. Но, убив Нальфейна, я, сам того не желая, спас ему жизнь. Пока Дзирт рос, наши пути редко пересекались. Сначала за ним приглядывала Вирна, потом Зак взял эту обязанность на себя, потом его, как и меня отдали в академию. Общество Закнафейна не прошло для Дзирта даром. Он уже тогда уверился в собственной исключительности, которая, впрочем, имела под собой крепкое основание. Он действительно был прирожденным воином, виртуозно управлялся с саблями в каждой руке. Зак не скрывал, что гордится его успехами, никогда не упускал случая показать мне, кто здесь настоящий воин, а кто – смазливая игрушка для пресыщенных матрон. Дзирту многое сходило с рук, что не сошло бы другим. И всем нам, прочим мужчинам Дома, приходилось с этим мириться, потому что Зак всегда стоял на страже его интересов. Как-то раз, когда Дзирт уже заканчивал Академию, мы оказались с ним в одном отряде. И он допустил ошибку, стоившую жизни нескольким нашим воинам. Я накричал на него, а он ответил мне какой-то дерзостью, которую я не стал терпеть. Мы побросали оружие и вцепились друг в друга. Не помню, кто и как нас разнял – злость застилала мне глаза. Дома нам досталось обоим, не за драку как таковую, а за то, что мы бросились друг на друга при посторонних, показали потенциальным недругам, что между братьями До’Урден нет единства. Помню, как Бриза приказала нам встать на колени… Поза подчинения, я давно к ней привык, но на Дзирта еще никто не поднимал руки. Он замешкался, Бриза сочла его замешательство неповиновением, и ударила змеиной плетью. Я думал, что он бросится на сестру, но Дзирту все-таки хватило ума упасть на пол рядом со мной. Но поздно, - Бриза уже была в ярости. Хлестала нас с таким остервенением, что я довольно быстро потерял сознание. А когда очнулся… Дайнин с такой силой сжал руки, что хрустнули пальцы. И Карлах поняла, до какой степени его до сих пор терзает то, о чем он был готов рассказать своим соратникам. Ей захотелось подойти к нему, обнять за плечи, сказать, что всё это уже в прошлом, поддержать его. Но вместе с тем, она ясно осознавала, что сейчас он бы не принял её помощь. - … кто-то держал меня за волосы, намотав их на кулак. Я не сразу понял, что это Зак, и что я уже не в храмовой комнате Дома, а в его оружейной. Но окончательно пришел в себя только тогда, когда он сорвал с меня одежду, и связал руки за спиной…. Я попытался сопротивляться, но он был больше и сильнее меня, к тому же змеи Бризы лишили меня сил. Зак прекрасно это видел. «Не пытайся дергаться, - сказал он тогда, - тебе и так будет больно, а уж я постараюсь, чтобы было как можно больнее, будь уверен». «Что ты делаешь?» – прохрипел я тогда, не узнавая собственный голос. А он приблизил свое лицо к моему уху и прошептал: «То, что всегда хотел сделать с твоим отцом…. Но вы так похожи, что и ты сгодишься. Отродью сладкого Риззена пора понять, где его место»…. – Дайнин подавил глубокий вздох и закрыл глаза. – И он… овладел мной, резко и грубо, умышленно причиняя боль. А я ничего не мог сделать, и знал, что никто не придет мне на помощь. Он тоже это знал, поэтому брал меня, не торопясь и ничего не опасаясь. Но самым страшным была не дикая боль, не отвращение, от того, что он мне при этом говорил,… а осознание, что мне это нравится. Что мое тело испытывает наслаждение, и я ничего не могу с этим поделать…. Я всеми силами хотел скрыть свою реакцию, но естественно у меня ничего не вышло. Он остановился, смотрел на меня с брезгливым любопытством, словно решая, довести ли дело до конца или вышвырнуть вон. И все-таки не смог удержаться, и сам себя за это ненавидел. Последнее, что я помню – громкий рык, когда он кончил в меня, а потом сжал лицо двумя пальцами и прошипел «если еще раз посмеешь тронуть моего сына, я живым сброшу тебя в Клорифту. Запомни это хорошенько». Не знаю, сколько я пролежал на полу, как потом добрался до своей половины, удалось ли мне сделать это незамеченным. Риззен нашел меня, ухаживал за мной – обмыл, принес воды…. И молчал, хотя наверняка понял, что со мной произошло. Под конец второго дня меня вызвала Мать. Естественно, ей было наплевать на мое состояние, но над нашим Домом повисла угроза нападения, и каждый клинок был на счету. «Не время валяться в постели, сын мой, - сказала она. – Мне безразлично, что произошло между тобой и Закнафейном, но сейчас ты нужен своей семье». Дзирт ждал меня в коридоре. Принес свои извинения, сказал, что не хотел всего этого, что ему жаль… Вряд ли он догадывался о насилии, скорее всего, думал, что его отец просто избил меня. Он почему-то всегда считал, что его извинения мгновенно отменят всё, что произошло. А когда я кивнул, он улыбнулся, и унесся прочь, весьма довольный собой. Но никакая наивность не может длиться вечно. И Мэлис пришлось дорого заплатить за свою слепоту. Это ко мне и моему отцу она была безжалостна, а к Дзирту, ослепленная его талантами, весьма снисходительна. Наверняка, тогда она даже не подозревала, что это приведет наш Дом к падению. Все началось с той вылазки на поверхность. Дроу часто устраивали такие рейды. Нападали на эльфийские поселения, не для того, чтобы захватить рабов, а для проверки боевых качеств молодых воинов. Выйти под звезды, когда всю жизнь прожил под толщей камня, само по себе – испытание, а тут еще необходимо показать себя в бою, убить как можно больше наземников. Для Дзирта это был первый рейд, и свое испытание он с треском провалил. Пожалел какого-то эльфийского ребенка, кажется девочку, спас от расправы, обманув своих собратьев. Ему удалось провести нас,… но не Паучью королеву. Она потребовала у Мэлис его голову, но Зак… Закнафейн обменял свою собственную жизнь на жизнь моего младшего брата. Мать согласилась, и…. это решение стало началом падения Дома До’Урден. Дайнин замолчал. Карлах пыталась понять, неужели он все еще думал о Мензоберранзане, как о своем доме, а о сборище ядовитых гадюк - как о своей семье? Неужели жалел об их гибели, неужели вспоминал? О ком? О сестрицах - извергах, равнодушной и подлой матери, слабовольном отце, не способном защитить своего сына, легкомысленном братце, живущим как бабочка-однодневка? Считал утраченным домом место, не давшее ему ничего, кроме боли, унижения, поруганного тела и исковерканной души? Впрочем, она быстро оборвала себя. Врата Балдура тоже не принесли ей счастливого детства и беззаботной юности, а она до сих пор считала этот город своим домом. Несмотря на то, что узнала в нем голод, и холод, равнодушие и подлость, самое черное предательство. А может и Дайнин сожалел о чем-то другом? - Мэлис хотела сделать моего братца новым оружейником, но, похоже, так и не поняла, каким он стал. Не знаю, чего она от него ожидала? Покорности своей воли? Благодарности? Что он легко забудет и простит ей смерть своего отца? Вместо этого, он схватился за сабли и бросился на нас. С боем пробился к выходу и исчез в тоннелях. А нам, оставшимся, пришлось испытать на собственных шкурах, каким бывает гнев Паучьей королевы. Поначалу вроде бы ничего не происходило, но довольно быстро по городу поползли слухи, что Мэлис До’Урден лишилась милости Ллос. И нападение на нас было только вопросом времени. Мой Дом встречал возможную войну не в лучшем состоянии. Мы лишились двух лучших воинов, и вовсе не имели магов. Впрочем, Ллос еще благоволила моим сестрам, в особенности Бризе, словно подталкивала покончить с Мэлис и самой занять ее место. Мать это понимала, и решилась на глупый и отчаянный шаг – купила помощь клана Брэган Д’эрт. В иерархии Мензоберранзана этот клан занимал особое место. Прекрасно обученные наемники, соблюдающие лишь свой интерес, свою собственную выгоду. Невзирая на волю Ллос и верховных жриц. В клан входили только мужчины, а во главе стоял Джарлакс Бэнр – сын верховной Матери первого Дома, Дома Бэнр, по сути управляющего Мензоберранзаном. Конечно, официально, Дом Бэнр давно отрекся от Джарлакса, как от отщепенца и паршивой овцы, но многие подозревали, что Мать Бэнр часто пользовалась его услугами в своих интересах. Правда, - усмехнулся Дай, - ей тоже приходилось им за это платить. Когда Мать наняла Брэган Д’эрт, все дела с наемниками пришлось вести мне, и мы невольно сблизились в Джарлаксом. Его впечатлили мои воинские умения, а я чувствовал, что нравлюсь ему… во всех смыслах этого слова. Он мне тоже нравился. Нравилась его смелость, шальная беспринципность, хитрость и удача. Думаю, Джарлакс понимал, что я отчаянно хотел сбежать из семьи, но тогда это казалось невозможным по многим причинам. В то время мой Дом воевал с пятым домом Мензоберранзана – Домом, Ган’етт. С помощью Брэган Д’эрт нам удалось одержать победу, и Мать Мэлис уверовала в то, что Ллос простила её. Она даже осмелилась вызвать йоклол – прислужницу Ллос с астрального плана, говорящую голосом богини. За вызов пришлось заплатить, и Мэлис заплатила. Жизнью моего отца. Она сама вонзила ритуальный кинжал в сердце Риззена, своей рукой вырвала его…. Я видел это своими глазами. Жалел ли я его тогда? Да, хотя и не до конца отдавал себе в этом отчет. Он служил Матери всю свою жизнь – послушно, безропотно, и так же безропотно умер. Красивая, безвольная кукла, всего лишь вещь, которой можно пренебречь. И мать пренебрегла им, легко, без тени сожаления… Но… но он любил меня, я это знал, единственное существо в нашем проклятом мире… который… Его голос задрожал. Дай сжал плечи, низко опустил голову, чтобы никто не видел его лица. Карлах бросила взгляд на Гейла. «Ну же, - хотелось крикнуть ей, - подойти к нему! Как никогда, сейчас, ему нужна твоя поддержка!». Но Гейл не двинулся с места. Смотрел на Дайнина каким-то новым взглядом, словно все эти откровения о других мужчинах, были слишком неприятны, даже для простого сочувствия. И Гейл не мог перешагнуть через эти новые ощущения. И пока Карлах думала над этим, Дай уже пришел в себя … - Она ничего не добилась. Жертва не впечатлила Ллос, и йоклол была разгневала. «Ты предложила нам эту никчемную жизнь? Страшись, Мэлис До’Урден! Паучья королева, примет только один дар – голову твоего младшего сына». Мэлис уже было нечего терять, и она попросила у Ллос великий дар. Духа-мстителя. Зин-карлу. Она все просчитала заранее. Иначе бы не стала столько времени хранить труп Закнафейна. Это был сложный и кровавый ритуал, а когда он закончился, Зак, вернее существо, с его обликом и умениями, восстало из мертвых. Пустая оболочка, наполненная волей Мэлис… знаете, в этом даже была какая-то злая ирония. Закнафейн всю свою долгую жизнь сопротивлялся ей, чтобы после смерти стать послушным орудием. Впрочем, и это не помогло. Зин-карла настиг Дзирта, вступил с ним в поединок, но.… Не знаю, что было тому причиной. Мэлис не справилась, ослабила волю, или связь отца и сына была слишком сильна, но случилось то, что случилось. Зин-карла отпустил свою добычу, и вместо головы моего братца, снова выбрал смерть. Бросился в кислотное озеро, и умер второй раз, теперь уже навсегда. Мать упустила свой шанс, и им тут же воспользовалась Бриза. Убила Мэлис своим змеиным хлыстом и заняла опустевший трон. Впрочем, ненадолго. Дом Бэнр, первый дом Мензоберранзана, пришел уничтожить нас по воле Ллос, не простившей матери поражения. Они должны были убить всех. Но у матери Бэнр были свои планы. Она взяла моих сестер в свой дом. А я… я достался Джарлаксу. Когда он вошел в святая святых нашего Дома, где еще лежала моя мёртвая мать, я приготовился к смерти. Но вместо того, чтобы прикончит меня, он улыбнулся и спросил «ты же знал, что так и будет, да, Дайнин?». И я не стал ему лгать. Он выслушал мои умозаключения по поводу непростительных ошибок матери Мэлис, и произнес: «Ты всегда мне нравился, Дайнин…». «Значит ли это, что ты убьешь меня быстро?» - спросил я. «Это значит, что я вообще не собираюсь тебя убивать» - ответил он мне. – «А собираюсь сделать то, чего давно хотел, но не мог позволить себе раньше. Взять тебя в свой клан». Я не колебался ни одной минуты. И не только потому, что это был мой единственный шанс остаться в живых. Он должен был убить меня, обязан был это сделать, и наверняка именно таким был приказ матери Бэнр, но вместо смерти предложил встать рядом с собой. Хотя и знал о возможных последствиях своего решения, не говоря уже о гневе Паучьей Королевы. Никто и никогда не делал мне более щедрого дара. И я дал себе слово, что когда-нибудь отплачу Джарлаксу сторицей. Дороги назад не было – мой Дом был уничтожен, и благородный Дайнин До’Урден погиб вместе с ним. Я искренне считал, что сумел исчезнуть из поля зрения Ллос и своих сестер, что наконец-то обрел настоящую семью, друга, которого у меня никогда не было, и больше чем друга…. Но, к сожалению, это было опасным заблуждением… Три года я был воином Брэган Д’эрт. И пусть это ничтожно малый срок, но он многое мне дал. Сейчас я смело могу сказать, что это были самые счастливые годы в моей тогдашней жизни, не смотря на всю ту кровь, что я пролил по приказам Джарлакса. Я наконец-то подчинялся мужчине, которого ценил и уважал, и который также ценил и уважал меня. Он был прекрасным наставником, быстро донесшим до меня главный постулат Брэган Д’эрта – «предай всех, но не предавай себя». А кто я такой на самом деле, я тоже узнал, только благодаря ему. А потом всё закончилось – быстро и страшно. - Он тоже предал тебя? – подал голос Астарион, слушавший Дайнина внимательно и с сочувствием, словно он напоминал ему его самого. - Что? Нет, нет, я бы не назвал это предательством. У него просто не было выбора. – Дайнин вздохнул, еще крепче стиснул руки, и перешел, наверное, к самой жуткой части своего рассказа. – Я почувствовал беспокойство сразу, как только Джарлакс сказал, что моя сестра Вирна хочет встретиться со мной. Но мой предводитель не выглядел настороженным или взволнованным этим известием, и я решил, что всему виной мой так и не изжитый страх перед сестрами, а вовсе не грозящая опасность. Он окликнул меня на пороге…. Казалось, он хочет сказать что-то важное, но колеблется, будто кто-то может его услышать, хотя в комнате не было никого, кроме нас двоих. Я оглянулся, но Джарлакс промолчал, попросив только быть осторожным. Вирна ждала меня в тоннеле, недалеко от Дома Бэнр. Я смотрел на нее, и понимал, как сильно она изменилась. Прежняя Вирна была спокойной, даже бесстрастной, похожая на своего отца – Закнафейна, а теперь передо мной стояла безумная женщина, тщетно скрывающая свое безумие. На ней было жреческое одеяние, означающее, что Ллос по-прежнему благоволила ей, а в руках змеиный хлыст – символ верховной жрицы. «Ты хорошо пристроился, братец, - сказала она. – Забыл свое имя, чтобы стать бездомным бродягой, убивающим за деньги. Кровь никчемного Риззена оказалась сильна, не так ли? Главное, выгодно себя продать. Джарлакс, конечно, не престарелая матрона, но, как я слышала, тоже с удовольствием пользуется тобой». Она все больше распалялась от собственных слов, вымещая на мне свои утраты. Не знаю, как у меня хватило смелости прервать ее речи. «Ты тоже не можешь жаловаться, Вирна, - сказал я ей. – Ты вошла в правящий Дом, вернула расположение богини…». «Я и не теряла его, - она оборвала меня криком. – Но и не забывала собственного имени! Хоть мне и пришлось быть лояльной и любезной с убийцами моей семьи, подчиняться той, что погубила мой Дом! Но скоро этому придет конец. Мать Бэнр очень стара, и ее дочери начинают думать о собственном возвышении. Сама Ллос подсказала мне, как следует поступить, чтобы стать новой главой правящего Дома! Но я должна доказать ей, что готова! А для этого мне нужен ты, братец. Я придумала для тебя более достойную участь, чем раздвигать ноги для презренного наемника». Я ничего не успел – не разгневаться на ее оскорбления, не защитить себя. Боги, я даже не увидел, как она бросила заклятие, или что это было? Ничего не сумел, только почувствовал, как руки и ноги перестают подчиняться мне, а глаза застилает непроницаемая пелена. Сколько это продолжалось, я не понимал, но видимо немало, если вероломная сестрица обездвижила меня в тоннеле, а очнулся совершенно в ином месте. Я по-прежнему не владел своим телом, но сумел каким-то образом повернуть голову, и только тогда понял, где я нахожусь. Это было место поклонения Ллос, тут ошибиться было невозможно. Темные стены, высокий свод потолка, но не рукотворный, нет. Дикий, необработанный камень повсюду, колонны – сталактиты, магический огонь маленьких жаровен, стоящих по кругу. А в нескольких шагах от меня – каменный алтарь, изукрашенный резными фигурками пауков, больших и маленьких, с глазами – рубинами, отчего они казались живыми. На алтаре лежал незнакомый мне мужчина – дроу, а огромный, волосатый живой паук оплетал паутиной его неподвижное тело. На лице незнакомца застыла гримаса непередаваемого ужаса, вытаращенные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, на искривленных губах блестели нити слюны.… И он смотрел на меня, кричал взглядом, и в нем было столько непередаваемого отчаянья, что я окаменел от страха. Две жрицы появились, словно ниоткуда, встали в ногах и в изголовье у несчастного, запели заклинание на неизвестном языке, но я узнал его. Точно также пела Мэлис, призывая зин-карлу, я не мог ошибиться… Паук закончил свою работу и повис над жертвой. Жрицы уже не пели – выли жуткими голосами, а потом вдруг разом замолчали, и мне показалось, что я слышу странный, глухой стук, ритмичный, отчаянный… И я не сразу понял, что слышу собственное сердце… Я задохнулся от ужаса, потому что понял, что сейчас должно произойти. На моих глазах рождался драук, и ничего страшнее в мире просто не существовало. В один миг я понял, что лежу на таком же алтаре, и очень скоро наступит моя очередь. Завернутое в кокон тело вдруг пришло в движение, на моих глазах росло, раздувалось, разрывая паутину, пока алтарь не перестал вмещать его. Из паучьей плоти, раздирая её, как гнилую тряпку, выпростались восемь ног, покрытые кровью и слизью. Самого дроу я уже не видел – новорожденное тело заполонило собой все, до чего могло добраться мое зрение. Что я ощутил тогда? Я скажу «черный беспросветный ужас», но это будет лишь малой толикой чувства, что овладело мной. Не найдется слов, чтобы передать отчаяние, охватившее меня тогда. Я хотел кричать, но голоса не было. Хотел вырваться, бежать, спасаться, но оставался неподвижен. Казалось еще немного, и сердце выскочит из груди, так сильно оно трепетало. И когда паук навис надо мной, я понял, что моя жизнь кончена. И никто уже меня не спасет. Вирна подошла ко мне, смотрела, ухмыляясь, а потом потрепала по щеке и произнесла. «Это великая честь, братец. Жаль, что ты не можешь ее оценить. Когда ты прекратишь свое жалкое существование, Ллос будет довольна, а я вознесусь на вершину, о которой ты, ничтожный мужчина, не мог даже мечтать». И на ее лице не было ни муки, ни раскаяния. И то, с какой легкостью она пренебрегла моей жизнью, на какую жуткую участь обрекла, смяло жалкие лохмотья воли, которые я ещё сумел сохранить. Я знаю, сегодня, в бою, вы не могли понять, отчего я не убил драука, отчего держал его за руку до самого последнего вздоха. Думаю, теперь вы понимаете. Я сам должен был стать таким же, как он. Безмозглым орудием чужой воли, безобразным чудовищем, проклятым всеми. Карнисс еще помнил свое имя, а это гораздо страшнее…, осознавать, чем ты стал.… Я был в одном шаге… в одном… Дайнин не сумел договорить – дыхание перехватило, так и не изжитый ужас сковал горло, бросив в пучину немоты. Его руки дрожали, от пережитого в памяти кошмара, судорога искривила спину, он начал задыхаться, полностью перестав владеть собой. А они смотрели на него, пережидая эту агонию, пока Нэре не подошел ближе и не положил руку на его плечо. Разрушил этим, казалось бы, ничего не значащим прикосновением, страшный морок памяти. В этом не было ничего удивительного – никто не понял бы дроу лучше, чем его собрат. - Когда мир вокруг меня вспыхнул ослепительным светом, я подумал, что так должно быть и выглядит смерть. Вокруг происходило какое-то движение, кто-то приподнял мою голову, вливал в горло отвратительно-горькую жижу, я поперхнулся, но вместе с тем сразу почувствовал, что могу двигаться. Я забился, силясь разорвать свои путы, пока чьи-то руки не разрезали их, не подхватили меня… Руки, которые я узнал бы из тысячи…. Джарлакс тащил меня, перекинув через плечо, прочь из проклятого зала. Сквозь пелену от «солнечной вспышки», я смог различить, что драук мертв, а ослепшие жрицы лежат на земле.… И только когда мы очутились за пределами Мензоберранзана, Джарлакс отпустил меня. «Прости, что не пришел раньше», – сказал он тогда. Помню, как я осел на землю – ноги не держали. Пережитый ужас выходил крупной дрожью во всем теле. Но я все-таки спросил его: «почему ты вернулся за мной?». «Я не смог отдать тебя, - ответил он тогда, избегая смотреть мне в глаза. – Ты был верен клану, ты доверял мне. Как я могу уважать себя, зная, что продал одного из своих из-за амбиций свихнувшейся стервы? Ты будешь жить, Дайнин, чего бы мне это не стоило». Я не нашел, что ответить, но он ответа и не ждал. Опустился на колени рядом со мной, взял мое лицо в ладони.… Кажется, я не мог сдержать слез, хоть это и было постыдным, но в тот миг я еще не владел собой в полной мере. Он обнял меня, прижал к себе, и всё шептал в макушку. «Прости меня. Прости меня. Прости». И я простил – впервые в жизни, - со всей искренностью, на которую был способен. И оказалось, что это совсем не страшно и не сложно. Прощать. «Что теперь будет с тобой»? – Я не мог не задать этого вопроса. «Ничего, - ответил он с такой знакомой усмешкой. – Они не посмеют тронуть Брэган Д’эрт. Но тебе… тебе нельзя здесь больше оставаться. Ты должен исчезнуть из Мензоберранзана, исчезнуть очень далеко. Я больше не смогу защитить тебя. Ты должен уйти, как бы мне не хотелось оставить тебя рядом с собой. Пока всё не уляжется, пока я не найду способ снести голову твоей суке – сестрице». «Она хотела заплатить мной за помощь Ллос в свержении твоей матери». «Я донесу это до нужных ушей - кивнул он, а потом сказал, - Я укрою тебя в тайном месте, а потом принесу одежду и оружие.… Идем, на отпущено совсем немного времени». Я знал, что иного выхода не было. Спасая меня, Джарлакс страшно рисковал. Собой, своими воинами, самим существованием клана. И все-таки вытащил с того проклятого алтаря, хотя мог этого и не делать. Почему? Врятли он сам бы ответил на этот вопрос. За те страшные часы, проведенные в ожидании, и потом, пока эликсир принесенный Джарлаксом, перестраивал мое зрение, я словно бы пережил свою жизнь заново. Все, кого я предал, пострадавшие от моего вероломства, вся кровь, пролитая моей рукой, все, кого я лишил надежды,… вставали перед моими глазами. Воины поверженных Домов, рабы, простолюдины, убитые наземники… Толпились вокруг, показывали все, что я совершил, – открыто, без прикрас, и мои собственные деяния обнажались передо мной во всей своей неприглядности, с кровью и мясом срывали с меня маски жалких оправдания. «Таким меня воспитали», «в этом мире нельзя было по-другому», «у меня не было выбора», «я действовал на благо семьи», «я не мог ослушаться приказов»… Вся эта словесная шелуха, придуманная для собственного оправдания, объяснения собственной слабости и никчемности… Внезапно я понял, что для злобы и жестокости не требуется много сил. Рвать зубами, уничтожать, обманывать, в природе живого существа. Жить по-иному гораздо труднее. И когда страх и боль уничтожаемого, лишенного надежды, прожгли меня самого, я понял только одно. Я больше никому… никому больше… не пожелаю зла. Не подчиню своей воле и не захочу властвовать над кем-то, упиваясь собственной силой и превосходством. Я дал себе слово, что больше никогда не стану таким, каким был раньше. Уж не знаю, насколько это получается… - Дорогой мой, мне кажется, ты пытаешься принизить себя. – Усмехнулся Астарион. – Но ведь это ты разделил со мной свою кровь, когда любое другое разумное создание вогнало бы кол мне в сердце.… Не вышвырнул Гейла вон, даже когда узнал, что он носит в своей груди, и к тому же жрет магические побрякушки, которые нам самим ох как бы пригодились. Право, мне даже жаль, что я сам не могу последовать твоему примеру. - Тогда ты потерял бы часть своего мрачного очарования, - вернул усмешку Дайнин, чуть придя в себя. Уилл засмеялся, разрушая тягостное молчание, повисшее над лагерем от услышанного рассказа. Мир вокруг словно пришел в движение – вернул ночные звуки, свет полной луны, тихое журчание ручья, сопение Сычика, укладывающегося на ночлег. Карлах тогда подумала, что Дайнин самым счастливым образом, не замечал собственных заслуг. Толи потому, что предъявил себе самый высокий счет, то ли оттого, что еще не научился ценить себя, в той новой жизни, которую сам для себя избрал. «Твое собственное очарование никогда не было «мрачным», Дай. – Подумала она тогда. - Даже несмотря на темную кожу и сомнительную славу твоего племени. Ведь правда лучше всего избавляет от всего, что мы сами себе придумали, глядя на тебя. Но я хочу, чтобы ты знал. Сейчас ты стал мне еще ближе, хотя куда уж больше. И если своей историей ты собирался отвратить нас от себя, то у тебя ничего не вышло. Какое мне дело до того, кто владел тобой, если это ты протянул мне руку помощи, когда я так в ней нуждалась? Ты защитил меня от жаждущего крови Уилла. Ты вступил в неравную схватку, чтобы добыть адского железа для моего сердца. Ты. Не кто-то другой. Не добродушный Гейл, не справедливый Уилл – ты. Я не знаю, почему ты посчитал, что должен оправдываться перед нами. И, в конце концов, ты спас Нэре, хотя имел полное право оставить его во власти Белдрона и позволить им расквитаться с ним, за все то зло, что он причинил. Думаешь, я это забуду?».