Лаванда и хвоя

Гедеон проснулся, как просыпался уже много недель подряд — с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он лежал на боку, уютно устроившись под боком у Люмьера, который всё ещё спал, тихо и размеренно дыша. Его хвойный запах, такой знакомый и родной, окутывал их постель, смешиваясь с лавандовым ароматом Гедеона, и от этого коктейля на душе становилось спокойно и тепло. Непроизвольно — это уже вошло в привычку, появившуюся саму собой, — Гедеон провёл рукой по небольшому животику, который прикрывала тонкая ночная рубашка. Живот был ещё совсем небольшим, но уже заметным — особенно для него самого, который годами привык к своему аристократически-подтянутому телу. Теперь же каждое утро он просыпался и первым делом касался этого места, словно здороваясь с тем, кто рос внутри. Шёл пятый месяц беременности. Двадцать первая неделя — он считал каждую, отмечал в календаре, который повесил на стену их спальни. Учёбу в Академии Святых и Великих пришлось оставить на ближайший год — точнее, перевестись на заочную форму, — и поначалу это далось ему нелегко. Гедеон, привыкший быть лучшим, привыкший соревноваться, привыкший доказывать всем и каждому, что он чего-то стоит, вдруг оказался отрезан от всего этого. Но странное дело — теперь ему было всё равно. Всё равно на всё, чего я добивался годами. Потому что теперь у меня есть нечто намного более важное. Он всё ещё продолжал заниматься — читал учебники, выполнял задания, которые присылали из Академии, — но делал это без прежнего фанатизма. Просто чтобы не терять форму. Просто чтобы было чем занять себя в те часы, когда Люмьер был на занятиях в Пажеском корпусе. А когда муж возвращался домой — все учебники летели в сторону, уступая место тёплым объятиям, нежным поцелуям и долгим разговорам ни о чём и обо всём сразу. Но сегодня его мысли были заняты другим. Гедеон нахмурился, всё ещё поглаживая живот. Прошло уже пять месяцев, двадцать одна неделя, а шевелений всё не было. Он облазил весь интернет вдоль и поперёк, прочитал десятки статей и форумов, и знал: первые движения могут начаться уже с шестнадцатой недели, а к двадцатой их чувствуют почти все. Почти все — но не он. Их малыш не подавал никаких признаков. Ну же, маленький... Дай мне знать, что с тобой всё хорошо. — Гед? — сонный голос Люмьера вырвал его из раздумий. Гедеон повернул голову. Люмьер лежал, подперев голову рукой, и смотрел на него — ещё заспанный, но уже встревоженный. — Опять переживаешь? — спросил он, и его рука легла поверх руки Гедеона, туда, где они оба теперь касались живота. — Я же говорил: при первой беременности это нормально. Не все дети начинают толкаться в четыре месяца. У некоторых и на шестом не шевелятся. — Но я читал... — Гед, — Люмьер приподнялся и поцеловал его в висок, — ты читаешь слишком много. В интернете пишут средние цифры. А наш малыш — он не средний. Он особенный. Как и его папа. Гедеон слабо улыбнулся. Люмьер всегда умел находить нужные слова — даже когда сам, Гедеон знал, волновался не меньше. Они условились: пока ребёнок не начнёт шевелиться, они не будут делать УЗИ на определение пола. Это было что-то вроде... суеверия? Маленького ритуала? Гедеон и сам не мог объяснить, но ему казалось правильным дождаться этого первого, крошечного знака от малыша, прежде чем узнавать о нём что-то ещё. И вот сегодня... Он вздохнул — обеспокоенно, как делал уже много раз за эти недели. И вдруг замер. Что-то произошло. Что-то внутри. Слабенькое, нерешительное, почти невесомое — словно крошечная рыбка проплыла где-то глубоко-глубоко. А через минуту — ещё один толчок. Чуть сильнее, чуть увереннее. Гедеон завороженно смотрел на свой живот, всё ещё не веря. Его глаза расширились, губы приоткрылись, дыхание перехватило. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это ощущение. Неужели?.. Неужели это оно? — Гед? Что случилось? — Люмьер приподнялся на локте. — Ты чего замер? Гедеон резко сел в кровати, продолжая неотрывно смотреть на живот. Его лавандовый запах — обычно сдержанный и спокойный — сейчас взорвался целым букетом эмоций: радость, облегчение, восторг, неверие. И снова толчок. Уже увереннее. Он повернулся к Люмьеру. И улыбнулся — той самой редкой, искренней улыбкой, которую видели лишь избранные. — Он шевелится, — прошептал Гедеон. — Люмьер... он шевелится. Люмьер подскочил мгновенно — сон слетел с него в одну секунду. Он сел рядом, его глаза горели надеждой и нетерпением. — Правда?! Где? Дай посмотреть! Он осторожно, почти благоговейно, коснулся живота Гедеона, отодвигая край ночной рубашки. Его тёплые пальцы легли на бледную кожу, туда, где только что Гедеон чувствовал движение. И замер, затаив дыхание. Долго ждать не пришлось. Ещё два толчка — теперь уже заметные не только изнутри, но и снаружи. Лёгкие, но ощутимые. Словно малыш приветствовал своих родителей. Словно говорил: «Я здесь. Со мной всё хорошо». Люмьер поднял глаза на Гедеона. И в его взгляде было столько любви, столько благоговения, столько счастья, что у Хитклифа перехватило дыхание. — Он... — голос Люмьера дрогнул, — он правда там. Наш сын. Или дочка. Наш малыш. — Мы же договорились, — Гедеон улыбнулся, — теперь мы можем узнать. — Да! — Люмьер вскочил с кровати с такой энергией, словно и не спал только что. — После завтрака едем на УЗИ. Тянуть больше нельзя — комнату для ребёнка нужно обустроить, а мы даже не знаем, в какой цвет красить стены! — В голубой или розовый? — усмехнулся Гедеон. — Вот именно! — Люмьер уже натягивал на себя одежду с той скоростью, с какой обычно делал всё, когда был взволнован. — Ну же, Гед, вставай! У нас сегодня важный день! Гедеон рассмеялся — тихо, но искренне, — и начал одеваться. Тонкий свитер тёмно-синего цвета, который уже едва скрывал небольшой животик, и такие же тёмные штаны. Никаких пиджаков и жилеток — во время беременности он всё чаще выбирал удобство, а не стиль. Хотя, если честно, Люмьер всё равно говорил, что он прекрасен в любом виде. Завтрак прошёл быстро. Гедеон ел мало — сказывалось волнение, — но Люмьер, как обычно, заботливо подкладывал ему в тарелку самые лакомые кусочки. — Тебе нужно есть за двоих, — приговаривал он. — Особенно сейчас, когда малыш наконец начал шевелиться. Ему нужно много энергии. — Ты говоришь так, будто он там марафон бегает, — фыркнул Гедеон, но кусочек всё же съел. — Ну, кто знает, — Люмьер пожал плечами. — Если он пойдёт в меня, то будет очень активным. — Надеюсь, он пойдёт в меня, — парировал Гедеон. — Хотя бы в плане темперамента. Одного неугомонного альфы в доме мне вполне достаточно. — Эй! — возмутился Люмьер. — Я не неугомонный, я... энергичный! — Конечно, дорогой. Конечно. Перед выходом Люмьер, как обычно, сообщил главной служанке — пожилой бете, которая работала в доме Уолдинов ещё с тех пор, как Люмьер был подростком, — куда они направляются. — Ох, господин Уолдин! — она всплеснула руками и расплылась в улыбке. — Неужели наконец-то узнаете, кто у вас будет? — Наконец-то! — Люмьер широко улыбнулся. — Малыш начал шевелиться, так что теперь можно. — Ну, удачи вам, удачи! — она проводила их до дверей. — Я пока приготовлю что-нибудь вкусненькое к вашему возвращению. Надо же отпраздновать! Гедеон тепло ей улыбнулся. Со слугами Люмьер всегда ладил — разговаривал на равных, интересовался их делами, помогал, когда мог. И они отвечали ему искренней привязанностью. Гедеон, выросший в доме, где слуги тоже были частью семьи, понимал и ценил это. В машине Люмьер, как обычно, строго проследил, чтобы Гедеон пристегнулся. — Не смотри на меня так, — проворчал он, перехватив его насмешливый взгляд. — Я просто забочусь о вас. «Милый, так волнуется за нас», — подумал Гедеон, и его губы тронула тёплая улыбка. В клинике было немноголюдно — им повезло. Они сели у двери кабинета УЗИ, ожидая своей очереди, и Гедеон чувствовал, как внутри нарастает волнение. Его ладони слегка вспотели, сердце билось быстрее обычного, а лавандовый запах стал более густым и насыщенным. Люмьер взял его за руку и легонько сжал. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я рядом. Гедеон кивнул, не доверяя своему голосу. Их пригласили почти сразу — предыдущая пара как раз выходила из кабинета, и по их счастливым лицам было ясно, что они тоже узнали что-то хорошее. Гедеон вошёл, Люмьер — следом, держа его за руку. Врач — женщина лет сорока, с добрыми глазами и мягким голосом, бета, — приветливо улыбнулась: — Здравствуйте! Проходите, ложитесь. Сейчас всё посмотрим. Какая у нас неделя? — Двадцать вторая, — ответил Гедеон, устраиваясь на кушетке и задирая свитер. — Первая беременность? — Да, первая. — Он на мгновение запнулся, а потом тихо добавил, скорее для себя, чем для врача: — Но, думаю, не последняя. Люмьер, услышав это, удивлённо посмотрел на мужа, и в его глазах мелькнул тёплый, радостный огонёк. — Зачатие произошло во время течки? — уточнила врач, размазывая прохладный гель по животу Гедеона. — Да, во время течки и гона, — подтвердил он. — Хорошо. Давайте посмотрим на вашего малыша. Она взяла датчик и начала водить им по животу, внимательно вглядываясь в экран. Гедеон искоса поглядывал на монитор — он видел какие-то смутные очертания, что-то, что, наверное, должно было быть головой, ручками, ножками, — но сам разобрать ничего не мог. Малыша он, конечно, разглядел, но определить его пол по этим размытым пятнам был не в силах. Люмьер стоял рядом, сжимая его руку, и тоже вглядывался в экран. Врач продолжала водить датчиком, время от времени комментируя: — Так, посмотрим... Сердечко бьётся ровно, ритм хороший. Позвоночник формируется правильно. Ручки, ножки — всё на месте. Малыш хорошо развивается, вижу, с ним всё в порядке. Никаких отклонений. Вес соответствует сроку, не будет ни недовеса, ни избыточной массы. Гедеон выдохнул — он и не заметил, что всё это время задерживал дыхание. Люмьер сжал его руку сильнее, и на его лице расплылась та самая широкая, радостная улыбка. — Ну что ж, — врач повернулась к ним, и в её глазах плясали тёплые искорки, — поздравляю! У вас совершенно точно будет мальчик! Вот отсюда, — она указала на экран, где как раз можно было разглядеть крошечный бугорок, — это очень хорошо видно. Мальчик. Сын. Гедеон почувствовал, как к горлу подступает ком, а глаза начинает щипать. Он смотрел на экран, где всё ещё виднелся силуэт их ребёнка, и не мог поверить. У них будет сын. Маленький альфа — потому что с его доминантными генами и с генами Люмьера он просто не мог быть никем другим. Их сын. — Мальчик, — прошептал он. — Люмьер, у нас будет мальчик. Люмьер не ответил. Он просто наклонился и поцеловал Гедеона — прямо в губы, не обращая внимания на врача, которая тактично отвернулась к монитору. Это был короткий, но полный эмоций поцелуй — благодарность, любовь, обещание. — У нас будет сын, — выдохнул он, отстраняясь. — Сын, Гед! Они вышли из клиники, и Люмьер, казалось, светился изнутри. Он тараторил без остановки, и его голос — обычно спокойный и ровный — сейчас звенел от радости. — Я, конечно, и девочке был бы рад, но сын! Сын, Гед! Это же... с ним столько всего можно будет делать! Фехтование, математика, шахматы... Я научу его всему, что умею сам! Мы будем вместе ходить на тренировки, и он... — Люмьер, — перебил его Гедеон с лёгкой усмешкой, — ему ещё даже не родился. Может, дашь ему сначала появиться на свет, а потом уже записывать во все кружки? — Но я же должен быть готов! — Люмьер даже не сбавил шаг. — Я уже прочитал три книги по воспитанию, и ещё две — по уходу за младенцами. Знаешь, как правильно менять пелёнки? Я знаю! И как кормить, и как укладывать спать, и... — Главное, чтобы наш сын не был с такой же придурью, как у тебя, — Гедеон закатил глаза, но в его голосе не было ни капли яда. Только нежность. Люмьер остановился, резко развернулся и, притянув Гедеона к себе, поцеловал — жадно и одновременно нежно, так, как умел только он. — Придурь у меня или нет, — прошептал он, отстраняясь, — ты всё равно меня любишь. — К несчастью, — вздохнул Гедеон, но уголки его губ предательски дрогнули. Они сели в машину, и Люмьер продолжил свою бесконечную болтовню. О том, какой сделает комнату для сына — может быть, в голубых тонах? Или в цветах Пажеского корпуса? О том, что нужно выбрать имя — у него уже было несколько вариантов, и он надеялся, что Гедеону они понравятся. О том, что... Гедеон слушал его, изредка вставляя короткие реплики, и чувствовал, как внутри разливается тихое, глубокое счастье. Люмьер всегда много болтал, когда был рад. В этом была его особенность — он не умел скрывать эмоции. И Гедеон, который когда-то считал это недостатком, теперь ценил эту черту больше всего. Потому что с Люмьером никогда не нужно было гадать: он говорил то, что чувствовал, и чувствовал то, что говорил. Внезапно Гедеон заметил впереди знакомую вывеску. Кондитерская «Сладкий вензель» — та самая, которая пользовалась большим спросом в их городе и где он в последнее время частенько покупал себе десерты. Во время беременности его неудержимо тянуло на сладкое — он, который раньше почти не притрагивался к пирожным и тортам, теперь мог съесть эклер за эклером и не заметить. Люмьер, разумеется, знал об этой его новой страсти. И, заметив взгляд Гедеона, устремлённый на витрину кондитерской, он тут же припарковался у обочины. — Я сейчас, — сказал он, отстёгивая ремень. — Кое-что куплю. Гедеон хотел было остановить его — не стоило, он и так слишком много тратил на свои капризы, — но Люмьер уже вышел из машины. Хитклиф остался ждать, уставившись в окно со своей стороны, чтобы не думать о сладком. Но мысли всё равно возвращались к эклерам. И к пирожным. И к тому фирменному чизкейку, который... Дверца машины открылась. Люмьер плюхнулся на сиденье водителя и торжествующе поднял пакет с логотипом кондитерской. — Держи, — сказал он, протягивая пакет Гедеону. — Я заметил, как ты смотрел на витрину. Взял то, что ты обычно берёшь. Эклеры и чизкейк. Гедеон замер. Он посмотрел на пакет, потом на Люмьера, потом снова на пакет. — Не обязательно было... — пробормотал он, принимая подарок. — Я только поправлюсь от этого. Люмьер прикрыл его рот ладонью — мягко, но решительно, — заставляя замолчать. Гедеон растерянно моргнул, глядя на него поверх собственной руки. — Ты, — сказал Люмьер, и его голос прозвучал строго, хотя глаза при этом сияли, — как никто другой заслуживаешь сладкого. Ты носишь нашего сына. Ты проходишь через всё это — тошноту, слабость, тяжесть, боли в спине. Ты даришь мне самое большое счастье в моей жизни. Так что даже не смей говорить, что не заслуживаешь каких-то там эклеров. Понял? Гедеон смотрел на него — на эти строгие, но такие тёплые глаза, на эту руку, всё ещё прижатую к его губам, на этот решительный, но одновременно нежный взгляд. И чувствовал, как щёки заливает краска. Как же сильно он любил этого человека. Люмьер опустил руку. Но вместо того, чтобы отстраниться, он мягко взял Гедеона за подбородок, притянул к себе и поцеловал. На этот раз — медленно, глубоко, словно пытаясь передать через этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Гедеон ответил мгновенно — его пальцы скользнули по щеке Люмьера, зарылись в светлые волосы, притягивая ближе. Они оторвались друг от друга только тогда, когда воздуха совсем не осталось. — Тебе повезло, что мы не дома, — выдохнул Люмьер, всё ещё тяжело дыша. — Почему? — Гедеон лукаво прищурился. — Ты говоришь так, будто для меня это пытка. Если и пытка, то до безумия приятная. Люмьер уставился на него — растерянно, удивлённо. — Неужели тебе даже в таком положении... от этого хорошо? — спросил он. Гедеон ничего не ответил. Он просто несколько секунд смотрел на Люмьера, насмешливо приподняв брови. И тогда Уолдин всё понял. Понял, что его мужу всё равно, в каком положении заниматься любовью — он хотел его всегда. И это осознание заставило его сердце биться ещё быстрее. — Понял, — только и сказал он, хмыкнув. — Тогда вечером продолжим. И завёл мотор. На следующий день они сидели за небольшим чайным столиком в гостиной. Перед каждым из них лежал листок бумаги со списком имён. Люмьер нервно постукивал пальцами по столу, а Гедеон с невозмутимым видом изучал свои записи — хотя внутри него тоже колотилось волнение. Имя — это же на всю жизнь. Ошибки быть не должно. — Так, — начал Люмьер, первым нарушая тишину. — Я выбрал несколько имён, которые мне нравятся. Но я не знаю, какое из них понравится тебе... — Я тоже выбрал несколько, — ответил Гедеон. — Если будет совпадение — выберем это имя. Если нет — что-нибудь придумаем. Дадим самое звучное из всех. Люмьер кивнул, но всё ещё нервничал. Он откашлялся и зачитал: — Мне давно нравятся три имени: Лиам, Ноа и Генри. А ты что предложишь? Гедеон задумчиво покивал — предложенные имена ему определённо нравились. Особенно Лиам. В нём было что-то благородное, аристократичное, но при этом не вычурное. Он представил, как будет звать сына по имени, и сердце потеплело. — У меня тоже есть варианты, — сказал он. — Габриэль, Теодор и Матео. Хотя насчёт первого я не уверен. Не очень хочется называть на букву «Г» — это уже скоро станет клеймом нашей семьи. — Гедеон, Готье, Габриэла, — перечислил Люмьер и коротко рассмеялся. — Да уж, у твоего отца определённо была любовь к этой букве. Кстати, а почему ты не предложил имя на букву «Л»? — Потому что Люмьер у меня уже есть, — ответил Гедеон, не поднимая глаз от списка, и только уголки его губ чуть дрогнули. Люмьер замер. А потом его лицо озарилось такой счастливой, такой мальчишеской улыбкой, что Гедеон, даже не глядя на него, почувствовал это. — Ты... — выдохнул Люмьер. — Ты сейчас сделал мне комплимент? — Я просто констатировал факт, — всё так же невозмутимо ответил Гедеон. — Одного Люмьера в доме достаточно. Два Люмьера — это уже перебор. — А мне нравится! — Люмьер уже не скрывал улыбки. — Люмьер-младший! Или Люмьер Второй! — Нет. — Ну Гед! — Я сказал — нет. У нас будет Лиам. Это имя мне нравится больше всех из твоего списка. И оно лучше, чем мои варианты, если честно. — Он наконец поднял глаза на мужа. — Лиам. Что думаешь? — Лиам... — Люмьер попробовал имя на вкус. — Лиам Уолдин. Лиам. Да... — его голос стал мягче, теплее. — Мне оно тоже нравится больше всех. Тогда договорились? — Договорились. Люмьер поднялся, обошёл стол и, встав позади Гедеона, обнял его за плечи, прижимаясь щекой к его макушке. Его хвойный запах был тёплым и умиротворённым. — Лиам, — прошептал он. — Наш сын Лиам. Гедеон накрыл его руки своими и на мгновение закрыл глаза. Он представил, как будет держать малыша на руках, как будет звать его по имени, как будет учить его читать и писать, как Люмьер будет учить его фехтованию... И от этих мыслей на душе стало так тепло, что захотелось плакать. Но он, конечно, сдержался. — Скажем нашим родным об этом? — спросил Люмьер, отстраняясь. — Или они уже задолбались от каждодневных сообщений о нашем малыше? — Мой отец сам грезил о внуке, — Гедеон усмехнулся, — так пусть теперь слушает мои россказни. Да и не так уж часто я что-нибудь ему рассказываю. А новость о том, что у нас мальчик и о том, что мы уже выбрали ему имя, точно придётся им по душе. И они обзвонили всех. Сначала Уильяма Хитклифа — и старый банкир, услышав имя внука, замолчал на несколько секунд, а потом сказал с той самой теплотой, которую обычно прятал за суровостью: «Лиам... Красивое имя. Сильное. Я горжусь тобой, сын». Гедеон сбросил звонок и ещё долго смотрел в окно, чувствуя, как в горле стоит ком. Потом позвонили дяде и тёте Люмьера — и миссис Уолдин, разумеется, расплакалась от счастья, а мистер Уолдин сдержанно поздравил и сказал, что имя «достойное». А через минуту после звонка Уильяму на телефоне Гедеона высветился номер Готье. — Гед! — голос брата звенел от радости. — Отец мне всё рассказал! Лиам! Это такое красивое имя! Я так рад за вас! — Спасибо, Готье, — Гедеон улыбнулся, и его голос прозвучал мягче обычного. — Мы тоже рады. — Я стану дядей! — продолжал Готье, и было слышно, как он буквально подпрыгивает на месте. — Дядей маленького Лиама! Скэриэл уже говорит, что будет учить его... э-э... лучше не буду цитировать, что именно он говорит. — Вот и не надо, — хмыкнул Гедеон. — Но передай ему, что если он попробует учить моего сына чему-то непристойному, я лично вызову его на дуэль. — Обязательно передам! — Готье рассмеялся. — Но вообще, Гед... я правда счастлив за тебя. За вас обоих. Ты заслужил это счастье. — Спасибо, — тихо повторил Гедеон. — Ты тоже заслуживаешь. И у тебя оно будет. — Я знаю, — голос Готье стал мягче. — У меня уже есть Скэр. А теперь ещё и племянник будет. О лучшем я и мечтать не мог.

***

Этот день начался как самый обычный. Гедеон сидел на кровати, читая очередную книгу по истории Совета Старейшин (даже в декрете он не мог полностью отказаться от учёбы), когда начались схватки. Они были не в первый раз — тренировочные схватки, как их называли врачи, случались у него и раньше, — поэтому поначалу он не обратил на них особого внимания. Просто отложил книгу, поставил руку на поясницу, которая тут же отозвалась ноющей болью, и принялся наматывать круги по комнате. Это помогало. Раньше помогало. Но сегодня что-то было иначе. Схватки становились сильнее — намного сильнее, чем раньше, — и интуиция, та самая глубинная, животная интуиция, которая просыпается у всех омег перед родами, подсказывала: это не тренировка. Люмьер. Где Люмьер? Он был один. Муж вышел на улицу — кажется, решил прогуляться перед ужином, — и слуг в доме почти не было, все уже разошлись, потому что час был поздний. Гедеон продолжал ходить, сжав зубы, стараясь перетерпеть боль. Полчаса. Потом ещё полчаса. А потом он почувствовал, как по ноге что-то потекло. Воды отошли. Гедеон похолодел. Буквально — его и без того бледная кожа стала белой как мел, а сердце забилось где-то в горле. Он замер посреди комнаты, боясь пошевелиться, и только одна мысль пульсировала в голове: «Хоть бы он уже вернулся. Хоть бы он вернулся. Хоть бы он...» Боль стала невыносимой. Он осел на пол, схватившись за живот обеими руками, и застонал — глухо, сквозь стиснутые зубы. Конечно, он знал, что роды — это больно. Знал. Но не настолько же. Не так, словно тело разрывают изнутри на части. В глазах потемнело. Он думал, что сейчас отключится — и уже почти хотел этого, только бы не чувствовать эту агонию. И в этот момент он учуял знакомый запах. Хвойный, свежий, родной. Люмьер. Гедеон хотел позвать его, но не мог — из горла вырвался только сдавленный стон. Однако звать и не пришлось. Люмьер сам учуял его запах — лавандовый, но сейчас не спокойный и нежный, а искажённый болью, пропитанный страданием, — и буквально взлетел по лестнице на второй этаж. — Гед! — его крик был полон ужаса. Он ворвался в спальню и застыл на пороге, увидев мужа на полу, скрючившегося от боли, с мокрым пятном на полу. Всего одна секунда — и он уже был рядом, на коленях, сжимая его руку. — Воды отошли? — спросил он, и его голос прозвучал на удивление спокойно. Даже слишком спокойно. — Так, Гед, слушай меня. Дыши. Просто дыши. — Больно... — выдохнул Гедеон, вцепившись в его руку. — Так больно... — Я знаю, — Люмьер уже набирал номер скорой. — Я знаю, родной. Потерпи немного. Сейчас приедут врачи. Всё будет хорошо. Гедеон плохо помнил, что было дальше. Как приехала скорая. Как его везли в больницу, и Люмьер всю дорогу сжимал его руку, шептал что-то успокаивающее и смотрел на него — вот этот взгляд он запомнил. Взгляд, полный страха и любви одновременно. Как его везли в родильное отделение. Как Люмьера не пускали внутрь, но он всё равно рвался следом, пока медсестра твёрдо не сказала: «Подождите здесь. С ним всё будет хорошо. Мы позовём вас, как только можно будет». А потом были роды. Полдня боли — такой, что Гедеон несколько раз терял сознание, проваливаясь в серую, звенящую пустоту, и снова выныривая обратно. Он смутно помнил крики — кажется, свои собственные. Помнил лица врачей и акушерок, склонившихся над ним. Помнил, как кто-то говорил: «Тужьтесь, господин Хитклиф, ещё немного, ещё чуть-чуть...» А потом наступила тишина. И в этой тишине раздался крик. Тонкий, пронзительный, самый прекрасный звук на свете. «Неужели... Это мой сын?…» Гедеон очнулся в палате. Белый потолок, белые стены, какой-то пищащий прибор рядом. Он чувствовал себя... странно. Уставшим, но в то же время лёгким. Боли почти не было — только остаточная тяжесть внизу живота. Он повернул голову и увидел её. Медсестру — ту самую акушерку, которая принимала роды. Девушка с добрыми глазами и бархатистым, успокаивающим голосом. Она стояла рядом и с нежной улыбкой пеленала маленький свёрток, из которого доносилось тихое кряхтение. — Очнулись? — она заметила его взгляд и улыбнулась ещё шире. — Вот и славно. Как себя чувствуете? — Как будто меня переехала карета, — честно ответил Гедеон, и его голос прозвучал хрипло. — Это нормально, — медсестра подошла ближе, укачивая свёрток. — Вы заснули сразу после родов — так у многих бывает, особенно в первый раз. Организму нужно восстановиться. Но вы молодец. Правда молодец. И мальчик у вас — просто чудо! Она протянула ему свёрток, и Гедеон, ещё не до конца веря в происходящее, принял его. Крохотное создание, укутанное в мягкие белые ткани, смотрело на него удивлёнными глазёнками — такими светлыми, что пока было не разобрать, какого они цвета. «Лиам. Лиам Уолдин. Ему так идёт это имя...» — Голодные, наверное? — спросила акушерка. — Я вам сейчас принесу поесть. А вы пока дитё своё укачайте. — Она направилась к двери, но остановилась и обернулась. — А муж ваш... как переживал! Редко у нас такое бывает, чтобы альфа ни на минуту не отошёл от дверей палаты. Я ему говорю: «Дайте любимому отоспаться, прийти в себя, потом заходите, смотрите на счастье своё!» А он всё равно стоял. Такой упрямый. Гедеон слабо улыбнулся: — Это в его духе. Медсестра вышла, и он остался наедине с сыном. Смотрел на него — на это крошечное личико, на котором уже угадывались черты Люмьера: форма носа, линия подбородка. Но глаза, брови, губы — это были его собственные. Гедеон прижал малыша к груди, и его обоняния коснулся тонкий, нежный, родной запах — молоко, детская присыпка и что-то ещё. Что-то неуловимое, что бывает только у новорождённых. — Лиам, — прошептал он. — Здравствуй, Лиам. И тут дверь открылась. Гедеон поднял голову, ожидая увидеть медсестру с едой. Но на пороге стоял он. Люмьер. Застыл на мгновение, вцепившись пальцами в дверной косяк, а потом быстрым шагом направился к постели. Он выглядел измотанным. Потрёпанным. Под глазами залегли тени. Но его лицо — его глаза — сияли таким счастьем, что у Гедеона перехватило дыхание. Люмьер подошёл, наклонился и, не говоря ни слова, впился в его губы. Поцелуй был коротким, но страстным — в нём смешались страх, облегчение, радость и тысяча других эмоций, которые он не мог выразить словами. — Как ты? — выдохнул Люмьер, отстраняясь. — Сильно болит? Ты спал? Тебе принесли поесть? Ты... — Всё хорошо, — перебил его Гедеон. — Я в порядке. Правда. — Я так испугался, — голос Люмьера дрогнул. — Когда я увидел тебя на полу... и эти воды... я думал, что опоздаю. Что не успею... — Но ты успел, — Гедеон взял его за руку и легонько сжал. — Ты здесь. А теперь... — он протянул ему свёрток, — ...познакомься со своим сыном. Люмьер замер. Он смотрел на маленький свёрток, на крошечное личико, выглядывающее из пелёнок, — и его глаза наполнились влагой. Он бережно, почти благоговейно, принял Лиама из рук Гедеона и прижал к себе. — Лиам, — прошептал он. — Привет, Лиам. Я твой папа. А это... — он посмотрел на Гедеона, — это твой второй папа. И мы тебя очень, очень любим. Малыш что-то тихо курлыкнул в ответ и приоткрыл глазёнки. Люмьер рассмеялся — тихо, но в этом смехе были и слёзы, и радость, и всё то, что он сдерживал в себе последние несколько часов. А Гедеон смотрел на них — на своего мужа и своего сына — и чувствовал, как его собственные глаза наполняются влагой. Вот оно. Счастье. Неделю спустя Гедеон выписался из больницы. Он полностью оправился после родов — насколько это вообще возможно за такой короткий срок, — и теперь стоял на крыльце роддома, в том самом тёмно-синем свитере, который уже не скрывал заметно уменьшившийся живот. На улице их ждали. Уильям Хитклиф — с букетом белых роз и с глазами, которые предательски блестели. Готье и Скэриэл — державшиеся за руки и перешёптывавшиеся о чём-то своём, но стоило Гедеону появиться, как Готье тут же бросился к нему с объятиями. Дядя и тётя Люмьера — миссис Уолдин уже доставала платок, предчувствуя слёзы. И Габриэла — подросшая, но всё такая же восторженная. — Дай посмотреть! Дай! — она подпрыгивала на месте, пытаясь заглянуть в свёрток, который держал Люмьер. — Ну пожалуйста! — Тише, Габби, — Уильям мягко положил руку ей на плечо. — Дай сначала родителям с ним поздороваться. А потом и мы посмотрим. Люмьер вручил Гедеону пышный букет роз и, не обращая внимания на окружающих, смачно поцеловал его — прямо в губы. За эту неделю его почти не пускали в палату, так что он успел изголодаться по любимому. — Я скучал, — прошептал он, отстраняясь. — Я тоже, — ответил Гедеон. — Очень. Акушерка — та самая, с добрыми глазами, — вынесла Лиама следом и торжественно вручила его Люмьеру. — Вот, папочка. Держите ваше сокровище. И тут началось столпотворение. Все — Уильям, Готье, Габриэла, дядя, тётя — тут же столпились вокруг, поочерёдно прося подержать малыша. Уильям, взяв Лиама на руки, на мгновение замер. А потом на его лице — суровом, банкирском, — медленно расцвела улыбка. Такая, какой Гедеон не видел на нём со дня смерти матери. — Здравствуй, Лиам, — прошептал он. — Я твой дедушка. И я тебя уже люблю. Готье, стоя рядом, тайком утирал слёзы. А Скэриэл, увидев это, наклонился к его уху и прошептал: — Скоро у нас тоже будет такой карапуз. Вот увидишь. Готье покраснел и легонько пихнул его локтем, но промолчал. Миссис Уолдин, получив наконец малыша в руки, разрыдалась в голос — как и предсказывал её платок: — Ой, какой же он хорошенький! Весь в папочку! То есть... в папочек! В обоих! — Дорогая, — мистер Уолдин мягко забрал у неё Лиама, — дай другим посмотреть. — Он взглянул на малыша и, не сдержавшись, улыбнулся. — Крепкий парень. Будет хорошим альфой. Габриэла, которой наконец дали подержать племянника (под строгим надзором Уильяма), смотрела на него с таким благоговением, словно это была самая ценная кукла в мире. — Я буду самой лучшей тётей, — прошептала она. — Обещаю. Дома их тоже ждали. Все слуги высыпали в холл — что было им совсем не свойственно, — и теперь толпились вокруг, пытаясь разглядеть малыша. — Осторожнее, осторожнее! — ворчал Люмьер, но в его голосе не было ни капли настоящего раздражения. — Вы бы лучше работой занялись, чем с ребёнком возиться! Слуги — беты, которые не чувствовали феромонов, но зато отлично чувствовали настроение своего хозяина, — только посмеивались в ответ. — Господин Уолдин, — главная служанка, всплеснула руками, — какой же он у вас красивый! И спокойный, видно, будет. Не то что вы в детстве! — Я был прекрасным ребёнком! — возмутился Люмьер. — Вы были ужасным непоседой, — парировала она, и все слуги засмеялись. Наконец, молодые родители поднялись в детскую. Комнату, которую они вместе обустраивали последние несколько месяцев — в светлых, пастельно-голубых тонах, с деревянной люлькой, с мобилем в виде звёздочек над кроваткой, с мягким ковром на полу и полками, уже заставленными детскими книгами. Люмьер уложил Лиама в люльку, и они оба замерли, глядя на спящего сына. Их сына. — Мы справились, — прошептал Люмьер. — Ты справился. Я так горжусь тобой. Гедеон ничего не ответил. Он просто прижался к мужу, положил голову ему на плечо и закрыл глаза. И в этот момент — в тишине, в мире, в их общем доме — он чувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Полноту. Завершённость. Счастье.