Лаванда и хвоя

Пробуждение было резким — так всегда случалось за месяц до течки. Организм, обычно послушный воле хозяина, начинал бунтовать заранее, посылая первые, едва уловимые сигналы грядущего хаоса. Гедеон открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь унять непривычно частое сердцебиение. Спальня тонула в сером утреннем полумраке, и только тонкая полоска света пробивалась сквозь тяжелые портьеры. В воздухе стоял его собственный запах — лаванда, которую он так ненавидел. В обычные дни он был сухим, холодным, почти лекарственным. Но сегодня в нем проскальзывало что-то сладковатое, тягучее. Первый предвестник. Гедеон стиснул зубы и откинул одеяло. Утренний ритуал был отработан до автоматизма — и именно этот порядок помогал ему держаться. Он встал, босыми ногами коснулся прохладного паркета и направился в ванную комнату. Слуги-беты уже подготовили все необходимое: вода в кувшине была теплой, но не горячей, полотенца лежали стопкой, а на мраморной полке выстроились в ряд флаконы с его личными средствами. Особое место среди них занимал флакон из темного стекла с серебряной пробкой — подавители. Они не были дешевой дрянью, которую продавали на черном рынке. Нет, Уильям Хитклиф заказал их у лучшего аптекаря, и стоили они целое состояние. Но даже они не могли полностью убрать запах. Только приглушить его, сделать почти незаметным. Почти. Гедеон отмерил нужное количество капель в стакан с водой и выпил залпом, поморщившись от горьковатого привкуса. Подавители обжигали горло, но он давно привык. Они подавляли не только запах, но и... желания. Делали его равнодушным, холодным, каким он и хотел быть. Правда, в последние дни перед течкой даже они начинали сдавать позиции. Он разделся перед большим зеркалом и критически осмотрел свое тело. Бледная кожа, тонкие кости, изящные линии — красота, доставшаяся ему от матери-омеги. Красота, которую он проклинал каждый день. У альф не бывает таких запястий, такой шеи, такой тонкой талии. Он провел ладонью по животу, чувствуя, как под кожей проступают ребра, и невольно задержал дыхание. Однажды этот живот может стать круглым. Однажды в нем может вырасти ребенок. Мысль была настолько отвратительной и чужеродной, что его передернуло. Он резко отвернулся от зеркала и шагнул в ванну. Вода должна была смыть этот липкий страх, прилипший к коже вместе с утренней испариной. После омовения он приступил к одеванию. Одежда была его броней — в прямом и переносном смысле. Каждый слой ткани, каждая пуговица, каждая складка словно отгораживали его от мира, в котором омеги были лишь дополнением к альфам. Белая рубашка с пышными рукавами и стойким воротником легла на плечи, скрывая слишком изящные ключицы. Серая жилетка обтянула талию, подчеркивая ее, но одновременно делая ее менее заметной под слоями ткани. Серый пиджак довершил образ — строгий, классический, безупречный. Он застегнул запонки и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения смотрел молодой человек с холодными серо-голубыми глазами, серебристыми волосами до плеч и аристократическими чертами лица. Красивый. Утонченный. Идеальный. И насквозь фальшивый. Никто не знал, сколько усилий стояло за этим образом. Никто не догадывался, что под слоями дорогой ткани скрывается тело омеги, а под маской ледяного спокойствия — панический страх разоблачения. Только отец знал правду. Только Готье разделял его бремя. И только Габриэла, младшая сестра-альфа, смотрела на него с искренним восхищением, не понимая, какую бурю это восхищение вызывает в душе Гедеона. Она альфа. Я омега. Судьба — злая шутница. Он спустился к завтраку. Столовая встретила его привычной тишиной: Готье еще спал, Габриэла уже убежала на занятия, отец завтракал в своем кабинете. Гедеон был один. Он медленно пил чай, чувствуя, как подавители делают свое дело — притупляют обоняние, делают запахи менее навязчивыми. Даже аромат свежей выпечки казался далеким и неразличимым. После завтрака слуга-бета сообщил, что отец ожидает его в кабинете. Гедеон уже знал, о чем пойдет речь. Это было неизбежно, как смена времен года, как приближающаяся течка, как само его проклятое тело. Кабинет отца был обставлен в темных тонах: дубовые панели на стенах, кожаная мебель, тяжелые портьеры. Уильям Хитклиф сидел за массивным столом и, когда Гедеон вошел, поднял на него усталые глаза. Седые волосы были зачесаны назад, открывая красивое, хоть и тронутое временем лицо. В этом лице Гедеон всегда искал сходство с собой и находил его только в линии подбородка и разрезе глаз. Все остальное было от матери. — Присаживайся, — отец указал на кресло напротив. Гедеон сел, скрестив ноги и положив руки на подлокотники. Он знал, что выглядит сейчас идеально: прямая спина, холодный взгляд, никаких признаков волнения. Его личная маленькая победа над собственным телом. — Твой период приближается, — начал отец без предисловий. Он никогда не говорил «течка», всегда находил более мягкие формулировки, словно это могло сделать ситуацию менее унизительной. — Я беспокоюсь о тебе. — Не стоит, — ровно ответил Гедеон. — Я справляюсь с этим уже много лет. — Я знаю, как ты справляешься, — в голосе отца прорезалась горечь. — Подавители. Затворничество. Одиночество. Это не жизнь, Гедеон. Тебе двадцать один год, а ты ни разу не позволил ни одному альфе даже приблизиться к тебе. При слове «альфа» Гедеон едва заметно поморщился. Отец заметил это и тяжело вздохнул. — Я не прошу тебя немедленно вступать в брак. Я не прошу тебя рожать мне внуков, хотя, видит бог, мне бы этого хотелось. Я прошу тебя подумать о своем здоровье. Ты же знаешь, что течка, проведенная с альфой, длится три-четыре дня вместо недели. Ты знаешь, что это легче. Зачем ты мучаешь себя? Зачем? Гедеон и сам не всегда понимал. Может быть, потому что сама мысль о том, чтобы лежать под кем-то, подчиняться, позволять делать с собой что-то, была для него равносильна смерти. Может быть, потому что он видел, как другие омеги теряют себя в присутствии альф — становятся податливыми, ждущими, жаждущими. Он не хотел быть таким. Он не мог быть таким. Но была и другая правда, которую он скрывал даже от себя. Во время течки, когда боль и жар становились невыносимыми, когда подавители переставали действовать и лавандовый запах пропитывал всю комнату, он хотел. Хотел, чтобы кто-то пришел. Чтобы обнял. Чтобы сделал что-то. И тогда он доставал из потайного ящика те самые предметы — игрушки для взрослых, о которых вспоминал с жгучим стыдом, но без которых не мог пережить эти дни. Он ненавидел себя за это. За слабость. За потребность. За то, что его тело предавало его снова и снова. — У меня есть предложение, — отец вырвал его из размышлений. — Я нашел альфу, который мог бы помочь тебе. Его гон совпадает с твоим периодом. Он из хорошей семьи... небогатой, но достойной. Я знал его отца. Гедеон поднял на него взгляд, полный ледяного недоумения. — Ты хочешь нанять мне альфу на время течки? Как нанимают эскорт? — Я хочу помочь своему сыну, — твердо сказал Уильям. — И я прошу тебя хотя бы подумать об этом. Внутри Гедеона боролись стыд, гнев и что-то еще, чему он не мог дать название. Что-то похожее на любопытство. Он представил себе незнакомого альфу в своей комнате, рядом со своей постелью, и его передернуло от отвращения. Но одновременно с этим где-то глубоко, на самом дне подсознания, проснулся интерес. Какой он, этот альфа? Будет ли он груб? Будет ли он требовать подчинения? А самое главное — сможет ли он, Гедеон, переступить через свою гордость и позволить это? — Я подумаю, — процедил он сквозь зубы и поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен. Отец кивнул. Он знал, что большего сейчас не добьется. Оказавшись за дверью кабинета, Гедеон быстрым шагом направился в свою комнату. Его сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Он почти бежал по коридору, надеясь, что никто из слуг не попадется на пути. К счастью, коридор был пуст. Он вошел в спальню, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, обхватив колени руками. Лавандовый запах, пробивающийся сквозь подавители, окутал его душным облаком. Сердце билось быстро-быстро, и он ненавидел его за это. Почему я не могу быть нормальным? Почему я не могу принять себя, как Готье? Готье. Его младший брат, такой похожий на него внешне и такой разительно отличающийся внутренне. Готье не стеснялся своего запаха пионов, не стыдился своей природы, не прятался от мира. У него был Скэриэл — нагловатый альфа с запахом фрезии, который лазал в окно по ночам и которого отец терпел только потому, что видел, как счастлив с ним Готье. Гедеон вспомнил их последний разговор. Он тогда прямо спросил брата, чем они занимаются со Скэриэлом. Готье покраснел, начал нервно поправлять волосы — привычка, выдававшая его с головой, — и уклончиво ответил, что они «немного больше, чем друзья». Гедеон тогда усмехнулся, но в глубине души позавидовал. Готье не боялся. Готье не считал свою природу проклятием. Готье был счастлив. Может быть, стоит взять у него пару уроков? Гедеон усмехнулся собственным мыслям и закрыл глаза. Через месяц начнется течка. У него есть время принять решение. Но каким бы оно ни было, последствия будут необратимыми.

***

Звон клинков разносился по тренировочному залу, отражаясь от высоких сводов. Люмьер сделал выпад, ушел в сторону, парировал удар и тут же контратаковал. Его движения были отточены до автоматизма — годы тренировок давали о себе знать. Фехтование было больше, чем хобби. Это была память. Память об отце, который стоял на этом же месте много лет назад, учил его держать рапиру, смеялся, когда маленький Люмьер путался в ногах. Сейчас от тех воспоминаний осталась только теплая грусть и желание стать лучшим. Доказать — неизвестно кому, может быть, самому себе, — что сын казненного аристократа чего-то стоит. — Люмьер, ты меня вообще слушаешь? Он моргнул, возвращаясь в реальность. Его противник — Роберт, альфа из знатной семьи, — стоял напротив, опустив рапиру и недовольно глядя на него. — Извини, задумался. — Я тебе тут душу изливаю, а ты задумался! — Роберт всплеснул руками, едва не задев Люмьера клинком. — Я говорю: Джесси мне изменила! Представляешь? Я для нее все делал, а она!.. Люмьер подавил тяжелый вздох. Он прекрасно знал, что Роберт подразумевал под «все делал». Этот альфа был из тех, кто считал себя центром вселенной, а омег — декоративным дополнением к своей персоне. Дележка счета пополам в ресторане, подарки по праздникам, вечные претензии и упреки. И искреннее недоумение: почему же омега ушла? Запах Роберта — что-то тяжелое, мускусное — заполнял пространство, и Люмьер поморщился. Он был альфой, но запахи других альф в замкнутом пространстве всегда его раздражали. Особенно такие навязчивые, как у Роберта. Они словно соревновались, кто кого перебьет, хотя никакого соперничества на самом деле не было. — Может, ей просто нужно было больше внимания? — дипломатично предположил Люмьер, делая новый выпад. — Внимания? — взвился Роберт. — Я ей и так уделял время! Раз в неделю мы точно виделись, а иногда и два! Люмьер мысленно закатил глаза. Он уже давно хотел прекратить общение с этим напыщенным индюком, но в фехтовальном клубе Роберт был одним из лучших спарринг-партнеров. Приходилось терпеть. Они закончили поединок — Люмьер, разумеется, победил, хотя и позволил Роберту думать, что тот был близок к успеху. После тренировки он принял душ. Горячая вода смывала усталость, но не мысли. В душевой пахло альфами — смесь запахов, от которой у любого омеги закружилась бы голова. Люмьер к этому привык. Его собственный запах — хвойный, с нотками дождя и свежести — был достаточно сильным, чтобы не теряться на общем фоне, но при этом не таким агрессивным, как у некоторых. Он вдохнул поглубже, чувствуя, как мышцы расслабляются после тренировки. Его тело — крепкое, мускулистое, рельефное — требовало отдыха. Он провел ладонью по груди, чувствуя, как бьется сердце — ровно, спокойно. Последний гон он провел в одиночестве. Это было... тяжело. Три дня он лежал в постели, сжимая простыни до побелевших костяшек, чувствуя, как желание разрывает его изнутри. Его запах в те дни становился густым, почти одуряющим — хвоя и дождь смешивались в тяжелый, пьянящий аромат, который, казалось, пропитывал весь дом. Он представлял себе омегу — любого омегу, — и это причиняло почти физическую боль. Его член стоял так, что любое прикосновение отзывалось вспышкой удовольствия, но этого было недостаточно. Ему нужно было не просто тело. Ему нужно было чувствовать чужой запах, слышать чужое дыхание, ощущать, как омега раскрывается под ним, принимая его узел. Но никого не было. Его последняя девушка — омега по имени Лилия — бросила его полгода назад. Сказала, что он «слишком серьезный» для нее. Что ей нужен кто-то более... предсказуемый. Люмьер тогда не спорил. Он и сам понимал, что их отношения были ошибкой. Лилия была красивой, нежной, с приятным цветочным запахом — но ей не хватало глубины. Как и всем омегам, с которыми он встречался раньше. Он вздохнул и выключил воду. Может быть, дело во мне? Может быть, я ищу то, чего не существует? Одевшись — белая футболка, черные штаны, кроссовки, — он закинул сумку на плечо и вышел из здания. Вечерний воздух был прохладным и влажным. Пахло приближающейся осенью — прелой листвой, сырой землей и чем-то еще, неуловимым. Люмьер глубоко вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются свежестью. Дом встретил его тишиной. Дядя, взявший над ним опеку после смерти родителей, жил отдельно и появлялся редко. Слуги-беты бесшумно передвигались по коридорам, не создавая лишнего шума. Люмьер прошел в гостиную, собираясь рухнуть в кресло и забыться на пару часов, но его остановил слуга с серебряным подносом. — Письмо для вас, господин Уолдин. Люмьер удивленно поднял бровь. Письма приходили редко. Тем более такие — конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный сургучной печатью с вензелем «Х». Он взял конверт в руки, чувствуя его вес, и направился в свою комнату. Там, сидя на краю кровати, он вскрыл письмо и пробежал глазами по строкам. Его брови поползли вверх. «Уважаемый господин Уолдин... мой старший сын Гедеон... омега, скрывающий свою природу... приближается период течки... ищет надежного альфу для временного союза... готов щедро заплатить...» Люмьер нервно хохотнул. Уильям Хитклиф — тот самый банкир, о котором ходили легенды, — предлагал ему деньги за то, чтобы он провел течку с его сыном? Это было похоже на дурную шутку. Или на начало дешевого романа. Но чем дальше он читал, тем серьезнее становилось его лицо. Хитклиф писал о том, что знал его отца. Что они были лучшими друзьями. И в доказательство приводил историю — ту самую, которую Люмьер помнил смутно, но которая почему-то заставляла его сердце сжиматься. «Вы были еще детьми, когда играли вместе в последний раз. Вы, мой Гедеон и мой младший сын Готье. Гедеону тогда было пять, и у него была игрушечная божья коровка. Вы случайно сели на нее, и он заплакал, сказав, что вы убили ее. Вы тогда долго утешали его и в итоге подарили ему свою игрушечную машинку...» Люмьер застыл. Он помнил это. Смутно, как сквозь туман, но помнил. Светловолосый мальчик с огромными голубыми глазами, полными слез. Игрушечная коровка, которую он действительно раздавил по неосторожности. И свое желание утешить, защитить, сделать так, чтобы этот мальчик снова улыбнулся. Этот мальчик был Гедеоном Хитклифом. Он омега. Он скрывает это. Ему нужна помощь. Люмьер перечитал письмо еще раз, теперь уже внимательнее. Уильям Хитклиф не просто искал альфу для сына — он искал того, кому мог бы доверять. И он выбрал его, Люмьера, потому что знал его отца. Потому что помнил ту детскую дружбу. Потому что отчаянно хотел помочь сыну, который, судя по всему, скорее умер бы, чем признал свою потребность в альфе. Люмьер задумался. Его гон приближался. Через месяц он снова будет лежать в постели, сходя с ума от желания. А где-то в другом конце города будет лежать Гедеон Хитклиф, испытывая то же самое. И они могли бы помочь друг другу. Интересно, какой он сейчас? Тот плаксивый мальчик вырос и стал лучшим учеником Академии Святых и Великих. О нем говорят как о холодном, неприступном гении. Никто не знает, что он омега. Значит, он очень хорошо скрывается. Это интриговало. Люмьер всегда искал что-то новое, необычное, и этот Гедеон явно не был похож на других омег. Он не был податливым, не искал альфу, не хотел отношений. Он боролся со своей природой. И это, как ни странно, вызывало у Люмьера уважение. Он взял лист бумаги и написал ответ — короткий, но емкий. «Уважаемый господин Хитклиф. Я согласен. Мой гон также приходится на указанный вами период. Я почту за честь помочь вашему сыну и надеюсь оправдать ваше доверие. Люмьер Уолдин». Он запечатал письмо и отдал слуге для отправки. А потом лег на кровать и уставился в потолок, чувствуя, как внутри разгорается странное предвкушение. Почему-то он был уверен — нет, не просто уверен, а знал на каком-то глубинном, инстинктивном уровне, — что эта встреча изменит все. Запах хвои и дождя, казалось, стал чуть более отчетливым, словно тело уже реагировало на еще не встреченного омегу. Где-то на краю сознания пульсировала мысль: он будет моим. И Люмьер не знал, был ли это его собственный вывод или голос альфа-инстинкта, который чуял добычу задолго до того, как разум мог ее осознать.

***

В особняке Хитклифов Гедеон сидел у окна, глядя на опускающиеся сумерки. Его лавандовый запах, все еще приглушенный подавителями, витал в комнате легким флером. Он думал о письме, которое отец, скорее всего, уже отправил. Думал о незнакомом альфе, который сейчас, возможно, читает его. Думал о том, что через месяц его жизнь может измениться навсегда. Страх и надежда — вот что он чувствовал. Странное сочетание. Он провел рукой по волосам — серебристые пряди скользнули между пальцев, — и вздохнул. Его тело уже начинало готовиться к течке. Едва заметно, но он знал эти признаки слишком хорошо: легкая чувствительность кожи, некоторая рассеянность, повышенное внимание к запахам. Через несколько дней подавители придется увеличить, а за неделю до начала — и вовсе прекратить, чтобы не навредить организму. И тогда он будет полностью беззащитен. В доме Уолдинов Люмьер перечитывал копию своего ответного письма и усмехался. Его хвойный запах наполнял комнату, и в нем проскальзывали новые нотки — предвкушение, азарт, что-то хищное. Альфа внутри него просыпался, чуя возможность. Чуя омегу, который еще не знал, что уже стал добычей. Гедеон Хитклиф. Я помню его плачущим мальчиком. Интересно, он все еще такой же чувствительный? Или твоя холодность — это просто маска? Два письма пересеклись где-то в вечернем городе. Два запаха — лаванда и хвоя — еще не встретились, но уже были связаны невидимой нитью судьбы. Два человека, разделенные социальными барьерами и собственными страхами, еще не знали, что через месяц их жизни сплетутся в тугой узел, который невозможно будет разорвать. Гедеон наконец поднялся с пола, отряхнул брюки и подошел к зеркалу. Из отражения смотрел все тот же безупречный молодой человек. Никто бы не догадался, что он только что сидел на полу, обхватив колени, и боролся с желанием провалиться сквозь землю. «Я справлюсь. Я всегда справляюсь». Люмьер погасил свет и лег в постель, закинув руки за голову. Перед глазами стоял образ — смутный, детский, но почему-то очень важный. Светловолосый мальчик с глазами, полными слез. Мальчик, которого он когда-то утешал. «Интересно, узнает ли он меня? Или забыл, как и я забыл его имя?» Они заснули почти одновременно, в разных концах города, но с одной и той же мыслью: что-то начинается. И их запахи — лаванда и хвоя — словно уже смешивались в воздухе, создавая новый аромат. Запах грядущей бури. Запах неизбежности. Запах любви, которая еще не осознала себя, но уже пустила корни глубоко в подсознании обоих. До их встречи оставался месяц.