Лаванда и хвоя

Люмьер не спал уже вторую неделю. Нет, разумеется, он спал — организм требовал отдыха, и молодое тело рано или поздно проваливалось в беспокойное забытье. Но назвать это полноценным сном язык не поворачивался. Каждую ночь он ворочался в постели, перекатываясь с боку на бок, прижимая подушку к ушам так, словно это могло заглушить голоса в его голове. Голоса, которые без устали твердили одно и то же имя. Гедеон Хитклиф. Он произносил это имя мысленно, пробуя на вкус каждый слог. Ге-де-он. Звучало аристократично, холодно, словно звон серебряной ложки о тонкий фарфор. Под стать тому образу, который он успел нарисовать в своем воображении: высокомерный, избалованный богатством наследник банкира, который считает себя выше всех, но при этом вынужден скрывать свою истинную природу. Но соответствовало ли воображение реальности? Этого Люмьер не знал, и неизвестность сводила его с ума. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, по которому плыли тени от ветвей старого дуба за окном. В спальне стоял его собственный запах — хвоя и дождь, — но сейчас к нему примешивалось что-то новое. Тонкая, едва уловимая нота беспокойства. Альфа внутри него чуял приближающийся гон и нервничал, не находя рядом того, кто мог бы этот гон разделить. Четырнадцать дней. Четырнадцать гребаных дней я думаю о том, кого даже не видел. Вопросы роились в голове, словно потревоженные пчелы. Как выглядит Гедеон? Почему у него никогда не было альфы? Неужели он ни разу ни в кого не влюблялся, или, может быть, наоборот — влюблялся, но не мог позволить себе признаться? Неужели он так плох собой, что даже богатство отца не привлекло ни одного претендента? Или, наоборот, настолько красив, что его холодность отпугивает всех? Какой у него запах? Этот вопрос волновал Люмьера особенно сильно. Запах омеги мог рассказать альфе больше, чем любые слова. Сладкий, цветочный, пряный, цитрусовый — каждый аромат был уникален, и каждый вызывал у альфы свою реакцию. У Лилии, его бывшей девушки, запах был приторно-сладким, как засахаренные розы, и в начале отношений это сводило Люмьера с ума, но со временем начало раздражать. Слишком много. Слишком навязчиво. Каким же пахнет Гедеон? Как будет вести себя этот загадочный омега, когда они встретятся? Сможет ли он смотреть Люмьеру в глаза или спрячется за ледяной маской, о которой писал его отец? Нормально ли у них все начнется и — что еще важнее — нормально ли закончится? Вопросов было так много, а ответов — ни одного. Люмьер резко сел в кровати, отбросив одеяло. Спать все равно не получалось. Часы на прикроватной тумбе показывали начало третьего ночи, но сна не было ни в одном глазу. Он включил лампу, и мягкий желтоватый свет залил комнату. Мне нужно что-то сделать. Я больше не могу просто ждать. Решение пришло внезапно, но от этого оно не казалось неправильным. Наоборот — впервые за две недели Люмьер почувствовал что-то похожее на спокойствие. Он встал с кровати, прошел к письменному столу — старому, дубовому, доставшемуся ему от отца, — и достал бумагу для писем. Той самой, дорогой, которую использовал только в особых случаях. Что ж, этот случай был особым. Он обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Строки ложились на бумагу быстрее, чем он успевал обдумывать их, — очевидно, мысли уже давно созрели и только ждали момента, чтобы выплеснуться наружу. «Уважаемый господин Хитклиф...» Он писал о том, что не может дожидаться назначенного срока, что неизвестность сводит его с ума, что он хотел бы познакомиться с Гедеоном заранее. Не для того, чтобы торопить события или нарушать договоренности, а для того, чтобы снять то неловкое напряжение, которое неизбежно возникнет, если они впервые увидят друг друга уже в период течки и гона. «Я полагаю, что ваш сын, как и я, испытывает определенное беспокойство перед нашей встречей. Возможно, если мы увидимся заранее, в спокойной обстановке, это поможет нам обоим чувствовать себя увереннее, когда наступит время...» Он тщательно подбирал слова, чтобы не звучать слишком настойчиво или фамильярно. Уильям Хитклиф был банкиром, аристократом, человеком старой закалки, и Люмьер не хотел показаться невоспитанным. Но при этом он не мог скрыть искреннего желания, которое сквозило в каждой строке. Письмо получилось раза в два длиннее того, первого. Люмьер перечитал его дважды, исправил пару помарок и аккуратно сложил в конверт. Адрес он помнил наизусть — за две недели успел выучить. Он вызвал слугу — тот явился почти мгновенно, несмотря на поздний час, — и передал письмо. — Отправьте немедленно, — сказал Люмьер, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Слуга кивнул и исчез так же бесшумно, как появился. И только после этого Люмьер смог заснуть.

***

Утро встретило его звоном будильника. Раздражающая трель ворвалась в сон, вырывая из каких-то смутных, расплывчатых видений, в которых фигурировали серебристые волосы и голубые глаза. Люмьер поморщился, нашарил будильник и выключил его. Обычно он вставал раньше механического помощника, но сегодня ночной бодрость дала о себе знать. Он сел в кровати, провел ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и глубоко вдохнул. В воздухе все еще стоял его собственный запах, но теперь к нему примешивалось что-то новое — предвкушение. Сегодняшний день должен был принести ответ. Одевался он тщательно, хотя обычно не придавал большого значения одежде. Черная водолазка обтянула мускулистый торс, подчеркивая рельеф плеч и груди. Черные брюки сидели идеально. На левую руку он надел фирменные часы — подарок дяди на совершеннолетие, — а на шею повесил тонкую серебряную цепочку. Посмотрел в зеркало, пригладил светлые, почти белые волосы, аккуратно уложенные после вчерашнего душа. — Сойдет, — пробормотал он своему отражению и усмехнулся. В столовой его уже ждал завтрак и — что было гораздо важнее — ответное письмо. Люмьер едва не споткнулся о порог, увидев на серебряном подносе знакомый конверт с вензелем «Х». Схватил его, даже не дойдя до стола, и вскрыл прямо стоя. «Дорогой господин Уолдин...» Он читал быстро, жадно глотая строки, и с каждой прочитанной фразой на его лице расплывалась улыбка. Уильям Хитклиф соглашался. Более того — он писал, что и сам Гедеон «немного волнуется по этому поводу» и «конечно же, хотел бы заранее познакомиться с вами». Встреча назначалась на сегодняшний вечер. Сегодня. Люмьер опустился на стул, все еще сжимая письмо в руке. Почему-то именно сейчас, когда все решилось, он почувствовал, как внутри разливается странное тепло. Не просто радость или облегчение — что-то более глубокое, почти родственное. Строки Уильяма Хитклифа сочились таким искренним счастьем, что, казалось, сама бумага стала теплее. Он действительно заботится о своем сыне. И он действительно доверяет мне. Люмьер еще раз перечитал письмо, уже медленнее, и заметил то, что упустил при первом прочтении. Уильям упомянул, что знал его отца. Знал лично. И не просто знал — они были друзьями. Настоящими, близкими друзьями, которые доверяли друг другу самое дорогое. Значит, это не просто сделка. Это продолжение чего-то, что началось еще до моего рождения. Весь последующий день прошел как в тумане. На занятиях в Пажеском корпусе Люмьер отвечал невпопад, за что получил замечание от преподавателя. На фехтовании он дважды пропустил очевидные выпады и один раз чуть не выронил рапиру. Друзья косились на него с недоумением, а Роберт даже поинтересовался, не заболел ли он. — Все в порядке, — отмахнулся Люмьер, хотя это было далеко не так. В порядке он не был. Он был взволнован, заинтригован и, что уж греха таить, чертовски возбужден. Альфа внутри него уже предвкушал встречу с омегой, и с каждым часом ожидания этот внутренний зверь становился все более нетерпеливым. Скоро. Уже скоро.

***

Гедеон сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и нервно поглядывал в окно. Это было нехарактерно для него — сидеть вот так, сжавшись в комок, словно испуганный котенок. Обычно он держал спину прямо, подбородок гордо поднят, взгляд холоден и неприступен. Но сейчас, в тишине собственной спальни, где никто не мог его видеть, он позволял себе быть... просто собой. Напуганным. Растерянным. Уязвимым. Сегодня. Он придет сегодня. Отец сообщил ему о письме Люмьера за завтраком, и с тех пор Гедеон не мог найти себе места. Он и сам хотел познакомиться с альфой заранее — это было разумно, логично, правильно. Но он не ожидал, что это произойдет так скоро. Что уже сегодня вечером он будет сидеть напротив незнакомого человека и обсуждать с ним то, что никогда и ни с кем не обсуждал. Свою природу. Свои страхи. Свои потребности. От одной мысли об этом его передергивало. Он спрыгнул с подоконника и подошел к шкафу, распахнув дверцы. Гардероб Гедеона Хитклифа был обширен и безупречен — сказались годы обучения в Академии Святых и Великих, где внешний вид был не менее важен, чем успеваемость. Он перебирал костюмы, рубашки, жилеты, пока его взгляд не остановился на синем. Это был один из его любимых нарядов. Глубокий, темно-синий цвет, напоминающий вечернее небо перед грозой. Серебряное окаймление по краям отделки и тонкие узоры, вышитые вручную. Строгий, но при этом изысканный. Идеально подходящий для того, чтобы произвести впечатление. Я хочу произвести впечатление? Он сам удивился этой мысли. С каких пор его волнует, что подумает о нем какой-то альфа? Но рука уже снимала костюм с вешалки, а сердце билось быстрее обычного. Лавандовый запах, все еще приглушенный подавителями, словно стал чуть более отчетливым, выдавая его волнение. Ладно. Я просто хочу выглядеть достойно. Это вопрос чести семьи Хитклиф. Он повторял это про себя, пока одевался, причесывался, поправлял воротник. Но где-то глубоко внутри знал: дело не только в чести семьи. Дело в том, что впервые за много лет он позволял себе быть увиденным. Не как «лучший ученик Академии», не как «сын банкира Хитклифа», а как Гедеон. Омега, который идет на встречу с альфой. Как низко я пал. Но даже эта мысль не могла заглушить странного, почти забытого чувства, которое теплилось где-то под сердцем. Предвкушение? Любопытство? Надежда? Он запретил себе думать об этом.

***

За час до назначенного времени Гедеон стоял перед большим зеркалом в холле, в сотый раз поправляя и без того безупречный воротник. Его серебристые волосы были расчесаны так, что каждая прядь лежала идеально. Серо-голубые глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас выдавали волнение — зрачки были чуть расширены, а взгляд то и дело метался к окну, где должны были показаться фары автомобиля. — Ты прекрасно выглядишь, — раздался голос за спиной. Гедеон обернулся. Готье стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и улыбался. Его светлые, чуть желтоватые волосы были взъерошены — видимо, он только что проснулся после дневного сна. Небесно-голубые глаза смотрели на старшего брата с теплотой и легкой грустью. — Я не спрашивал твоего мнения, — отрезал Гедеон, но в его голосе не было настоящей резкости. — А я все равно скажу, — Готье подошел ближе и, к удивлению Гедеона, мягко коснулся его плеча. — Ты волнуешься. Это нормально. — Я не волнуюсь. — Конечно, — брат усмехнулся и поправил волосы — привычный жест, выдававший его собственное волнение за Гедеона. — Знаешь, когда я впервые шел на встречу со Скэриэлом, я думал, что умру от страха. У меня так тряслись колени, что я боялся упасть с лестницы. Гедеон поморщился. Он не хотел слушать о Скэриэле — не сейчас, когда собственные нервы были на пределе. Но что-то в голосе брата заставило его промолчать. — Но когда я его увидел, — продолжал Готье, и его запах пионов стал чуть более теплым, словно от воспоминаний, — страх прошел. Не сразу, конечно. Но прошло. Потому что он смотрел на меня так, будто я — единственный человек в мире. — Я не ты, — тихо сказал Гедеон. — Я знаю, — Готье мягко улыбнулся. — Ты гораздо смелее меня. Гедеон хотел возразить, но в этот момент в окне мелькнул свет фар. Автомобиль въезжал в ворота. — Он здесь, — выдохнул Готье и, сжав плечо брата напоследок, исчез так же бесшумно, как появился. Гедеон остался один. Он глубоко вдохнул, призывая на помощь всю свою выдержку. Маска холодного безразличия медленно, но верно занимала свое место. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Взгляд стал отстраненным и оценивающим. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Люмьер стоял в холле особняка Хитклифов и чувствовал себя так, словно попал в другой мир. Дом был роскошным — гораздо роскошнее его собственного, хотя Уолдины тоже никогда не бедствовали. Высокие потолки с лепниной, мраморный пол, картины в позолоченных рамах, тяжелые бархатные портьеры. Все дышало старым богатством, тем самым, которое копилось поколениями и не выставлялось напоказ, а просто было. Но не интерьер заставил его замереть с приоткрытым ртом. Уильям Хитклиф встретил его на пороге, и его рукопожатие было крепким и теплым. Седой мужчина с красивым, хоть и тронутым временем лицом, смотрел на Люмьера с таким выражением, будто видел перед собой не малознакомого молодого альфу, а старого друга. — Рад познакомиться лично, господин Уолдин, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя, почти отеческая теплота. — Вы очень похожи на своего отца. Те же глаза, та же осанка. Он был хорошим человеком. — Благодарю, — ответил Люмьер, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Мне очень приятно это слышать. Они обменялись еще несколькими фразами — о погоде, о фехтовании, о том, как Люмьер доехал, — но Уолдин почти не запомнил их. Все его мысли были заняты одним: где же Гедеон? И вот, когда Уильям уже проводил его в гостиную и предложил присесть, на лестнице послышались шаги. Легкие, почти неслышные, но для обостренного предвкушением слуха альфы — оглушительные. Люмьер поднял голову. И забыл, как дышать. По лестнице спускался молодой человек — и он был прекрасен. Нет, не так. Он был совершенен. Серебристые волнистые волосы до плеч струились мягкими волнами, ловя свет люстры. Серо-голубые глаза сияли холодным, оценивающим блеском. Тонкие черты лица, казалось, были выточены из мрамора — настолько они были правильными и изящными. А тело... Люмьер невольно проследил взглядом за его фигурой. Тонкое, аристократичное, подтянутое — совсем не такое, как у альф. Но в этой хрупкости была своя, особая грация. Гедеон спускался неспешно, словно большая кошка, и каждое его движение было исполнено такого достоинства, что Люмьер на мгновение почувствовал себя неловким мальчишкой. И запах. Даже сквозь подавители, даже на расстоянии Люмьер уловил его — лаванду. Холодную, сухую, но с едва заметной сладкой ноткой, которая заставила альфу внутри него встрепенуться и податься вперед. Лаванда. Его запах — лаванда. Гедеон остановился в нескольких шагах от него и окинул Люмьера взглядом. Не как омега, оценивающий потенциального партнера, а как соперник, который прикидывает силы противника перед дуэлью. На его губах заиграла легкая, почти незаметная усмешка. Люмьер поймал себя на том, что стоит с открытым ртом, и поспешно захлопнул его. Щеки предательски вспыхнули — он, альфа, который никогда не краснел перед омегами, сейчас чувствовал, как к лицу приливает жар. — Рад знакомству, — произнес он, протягивая руку, и его голос, к собственному ужасу, дрогнул. — Я Люмьер Уолдин. Я... э-э... мы должны были встретиться сегодня. Гедеон посмотрел на протянутую руку так, словно это было что-то забавное и немного нелепое. Его усмешка стала чуть шире. — У вас проблемы с речью? — спросил он, и его голос оказался именно таким, каким Люмьер его представлял: глубоким, красивым, с легкими бархатными нотками. — Вы заикаетесь. Это врожденное или результат волнения? Люмьер моргнул. Он не сразу сообразил, что этот надменный омега только что в открытую насмехался над ним. Не представился в ответ, не пожал руку — просто стоял и разглядывал его с выражением легкого превосходства на безупречном лице. Вот, значит, как. Ты решил сразу показать мне свое место? — Нет, — ответил Люмьер, и его голос, к счастью, прозвучал тверже. Он нахмурился, встретив холодный взгляд серо-голубых глаз. — У меня нет проблем с речью. Я просто хотел быть вежливым. Гедеон выдержал паузу. Его лицо на мгновение стало серьезным, почти задумчивым, а затем он все же протянул руку и коротко пожал ладонь Люмьера. Его пальцы были прохладными и тонкими, но рукопожатие — неожиданно крепким для омеги. — Гедеон Хитклиф, — представился он. — Рад знакомству. И в этом «рад знакомству» не было ни капли искренности. Но Люмьер уже понял: это часть игры. Часть той самой брони, о которой писал его отец. И он не собирался отступать.

***

Ресторан, в который Люмьер привез Гедеона, был одним из лучших в городе. Приглушенный свет, свечи на столах, живая музыка где-то на заднем плане. Он часто бывал здесь с богатыми друзьями — те любили шикануть и всегда платили за него, что одновременно и радовало, и задевало его гордость. Но сегодня он сам выбрал это место и сам собирался платить. Для Гедеона Хитклифа — только лучшее. Они сели друг напротив друга. Гедеон держал спину идеально прямо, и его лицо по-прежнему выражало холодную отстраненность, но Люмьер заметил, как его пальцы едва заметно теребят край салфетки. Волнуется. Прячет волнение за маской. Молчание затягивалось. Нужно было начинать разговор, и Люмьер решил идти напрямую. — Почему у вас никогда не было альфы? — спросил он, глядя Гедеону прямо в глаза. — Ваш отец упомянул, что вы ни с кем не встречались. Почему? Гедеон отложил салфетку и поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее, усталость. Как будто он устал от этого вопроса еще до того, как услышал его. — Потому что я омега, — ответил он ровным голосом. — А не альфа. Люмьер нахмурился. — Я не понимаю. Какая связь? — Прямая, — Гедеон едва заметно поморщился. — Я никогда не хотел быть омегой. Я должен был родиться альфой. Все в моей семье — альфы. Мой отец, мои деды, мои прадеды. А я... — он запнулся, но тут же взял себя в руки, — ...а я и мой брат родились омегами. Словно в насмешку. Люмьер молчал, ожидая продолжения. Он видел, что Гедеону непросто говорить об этом, но не хотел прерывать. Сейчас, за этим столиком, в полумраке ресторана, холодная броня дала первую трещину, и он боялся спугнуть этот момент. — Вы когда-нибудь видели отношения двух омег? — вдруг спросил Гедеон, и в его голосе прозвучала странная смесь горечи и иронии. — Я — нет. Это было бы... неестественно. А все альфы, с которыми я мог бы встречаться, либо заняты омегами-девушками, либо... — он замолчал, не договорив. — Либо? Гедеон поднял на него глаза, и в них на мгновение мелькнула почти детская растерянность. — Либо я не могу им доверять, — закончил он тихо. И вот тут Люмьер понял. Дело было не только в ненависти к собственной природе. Не только в гордости и нежелании подчиняться. Дело было в доверии. Гедеон боялся. Боялся открыться, боялся быть уязвимым, боялся, что кто-то увидит его настоящего — и использует это против него. Иногда я понимаю людей лучше, чем они сами. И сейчас я понимаю его. — В том, чтобы быть омегой, нет ничего плохого, — сказал Люмьер, и его голос прозвучал неожиданно мягко даже для него самого. — Это не слабость. Это просто... особенность. Как цвет глаз или рост. Гедеон фыркнул и скрестил руки на груди. — Легко вам говорить. Вы альфа. — Да, я альфа, — согласился Люмьер. — И я знаю, что в нашем мире альфы часто ведут себя как собственники. Как будто омега — это вещь, которую можно завоевать, использовать и выбросить. Но так делают не все. — А вы, значит, не такой? — в голосе Гедеона звучал откровенный скепсис. — Я хочу найти человека, которому смогу доверять, — сказал Люмьер, не отводя взгляда. — И которому смогу отдаться полностью. Не только телом. Душой. Гедеон замер. Его пальцы, теребившие край салфетки, остановились. Он смотрел на Люмьера так, словно видел его впервые. — Отдаться? — переспросил он. — Альфа хочет отдаться? — А почему нет? — Люмьер улыбнулся уголками губ. — Быть альфой — это не значит всегда быть сверху и доминировать. Это значит защищать, заботиться, быть опорой. А иногда — и позволять себе быть уязвимым рядом с тем, кому доверяешь. Гедеон ничего не ответил. Он просто смотрел на Люмьера — долго, изучающе, словно пытаясь найти в его словах подвох. Но подвоха не было, и это, кажется, сбивало его с толку. — Хорошо, — наконец произнес он. — Допустим, я вам почти поверил. Но это ничего не меняет. Я не собираюсь становиться... обычным омегой. С течками, парочками, детками и прочей ерундой. — А чего вы хотите? — спросил Люмьер. Гедеон задумался. Его взгляд ушел куда-то в сторону, за окно, где уже сгущались сумерки. — Я хочу спокойной жизни, — сказал он наконец. — Хочу, чтобы меня не трогали. Хочу, чтобы мой вторичный пол не определял мое место в мире. Хочу... Он замолчал, и Люмьер терпеливо ждал. — ...хочу, чтобы меня кто-нибудь обнял, — почти шепотом закончил Гедеон, и в его голосе прозвучала такая тоска, что у Люмьера защемило сердце. После этого разговор пошел легче. Они поговорили о своих семьях: Люмьер рассказал о родителях и о том, как потерял их, а Гедеон — о матери-омеге, которая умерла три года назад. Оказалось, что они оба знали эту боль — боль утраты самого близкого человека. И это общее знание словно перекинуло между ними невидимый мост. Затем речь зашла об учебе. Гедеон оказался лучшим учеником Академии Святых и Великих — и когда он рассказывал о своих успехах, в его голосе впервые за вечер прозвучала настоящая гордость, а не холодная отстраненность. Люмьер слушал его с искренним интересом, изредка вставляя шутки, от которых Гедеон сначала хмурился, а потом — о чудо — улыбнулся. И эта улыбка была прекрасна. Она преображала его лицо, делая его не просто красивым, а живым, теплым, почти нежным. Люмьер замер, боясь спугнуть этот момент, и дал себе еще одно обещание: он сделает все, чтобы увидеть эту улыбку снова. О фехтовании они говорили, наверное, дольше всего. Гедеон, оказывается, тоже увлекался им в детстве — его учил отец. Они обсуждали приемы, школы, знаменитых мастеров, и в какой-то момент Люмьер поймал себя на мысли, что ему безумно интересно слушать этого надменного, язвительного, но такого умного и глубокого омегу. Когда ужин подошел к концу, на улице уже совсем стемнело. Люмьер расплатился, не слушая возражений Гедеона, и они вышли из ресторана. Ночной воздух был прохладным и свежим, и Люмьер невольно вдохнул глубже, чувствуя, как лавандовый запах Гедеона смешивается с его собственным хвойным ароматом. Они подходят друг другу. Наши запахи подходят друг другу. Он довез Гедеона до дома и остановился у ворот. В салоне автомобиля было тихо и уютно, и никому из них не хотелось нарушать это молчание. — Спасибо за вечер, — наконец произнес Гедеон, и в его голосе не было привычного холода. Просто ровная, спокойная благодарность. — Это вам спасибо, — ответил Люмьер и, сам не зная зачем, добавил: — Я рад, что мы встретились. Гедеон ничего не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули — кажется, в еще одной улыбке, которую он поспешил спрятать. Он вышел из машины и направился к дому, а Люмьер смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я пропал. Я окончательно и бесповоротно пропал. Всю дорогу домой он улыбался, как влюбленный дурак. И, наверное, так оно и было.

***

Гедеон вошел в свою комнату и закрыл дверь. Несколько секунд он просто стоял, прислонившись спиной к деревянной поверхности и глядя в пустоту. Вечер прошел... хорошо? Нет, не просто хорошо. Он прошел иначе, чем Гедеон ожидал. Люмьер оказался не таким, как другие альфы. Он не пытался доминировать, не смотрел на него как на добычу, не хвастался и не рисовался. Он говорил искренне — и это было хуже всего. Потому что с высокомерным, наглым альфой Гедеон знал, как справляться. С таким, как Люмьер, — нет. Он прошел вглубь комнаты и остановился у стола, опершись на него руками. Гнев — острый, обжигающий — поднимался откуда-то из груди, затапливая все остальные чувства. Как я мог?! Как я мог улыбаться его дурацким шуткам? Почему я вообще согласился на эту встречу? На это... свидание? Слово «свидание» обожгло сознание, и он гневно вцепился пальцами в столешницу. Свидание. Я был на свидании с альфой. Как обычный омега, который ищет себе пару. Как низко я пал. Но даже эта мысль, призванная разозлить его еще больше, не могла заглушить другую — ту, что тихо пульсировала где-то на задворках сознания. Ему понравилось. Ему действительно понравилось сидеть в ресторане с этим альфой, слушать его голос, смотреть в его голубые глаза. Ему понравилось говорить о фехтовании и чувствовать, что его слушают — не из вежливости, а с искренним интересом. Ему понравилась эта легкость, которую он не испытывал уже много лет. И это пугало его больше всего. — Почему? — прошептал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к безмолвным стенам комнаты. — Почему я не могу просто... быть нормальным? Почему я не могу принять себя, как Готье? Почему мне так страшно? Слезы — горячие, неожиданные — навернулись на глаза. Гедеон попытался сморгнуть их, но они уже катились по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Он вытер их краем рукава, но они текли снова и снова, и он никак не мог остановить этот поток. Он чувствовал себя разбитым. Опустошенным. Сломанным. Вся его жизнь была построена на контроле. На подавлении. На отрицании. Он отрицал свою природу, свои желания, свои потребности. Он загонял их так глубоко, что сам почти забыл об их существовании. Но сегодняшний вечер словно сорвал замок с этой темницы, и теперь все то, что он годами прятал, вырвалось наружу. Ему хотелось, чтобы кто-то обнял его. Просто обнял — без требований, без условий, без напоминаний о том, кто он такой. Ему хотелось почувствовать тепло другого человека, его запах, его спокойное дыхание. Ему хотелось быть... нужным. Не как сын банкира Хитклифа, не как лучший ученик Академии, а как Гедеон. Просто Гедеон. — Это неправильно, — прошептал он, все еще вытирая слезы. — Это все неправильно. Но даже когда он говорил это, где-то глубоко внутри рождалась мысль — тихая, но настойчивая: А что, если нет? Что, если именно это и есть правильно? Что, если Люмьер... Он запретил себе додумывать эту мысль до конца. Но она уже пустила корни, и Гедеон знал: теперь от нее так просто не избавиться. Он опустился в кресло у окна и посмотрел на ночное небо, усыпанное звездами. Лавандовый запах, пробивающийся сквозь подавители, окутывал его, словно обещая: скоро. Скоро все изменится. И впервые в жизни Гедеон не знал, радоваться этому или бояться.