Лаванда и хвоя

Люмьер сам не понимал, что делает. Эта мысль пульсировала где-то на задворках сознания, пока он пробирался через сад Хитклифов, стараясь не шуметь. Было уже далеко за полночь, и особняк спал — только в паре окон на первом этаже еще горел приглушенный свет. Слуги-беты, наверное, заканчивали последние приготовления перед сном. Но Люмьера интересовали не слуги. Он и сам не мог объяснить, что привело его сюда. Беспокойство? Да, определенно. Уже второй день Гедеон не отвечал на его сообщения — просто ставил галочки «прочитано» и молчал. Это сводило с ума. Сначала Люмьер убеждал себя, что ничего страшного: может быть, у Гедеона трудные экзамены в Академии Святых и Великих, и он просто занят. Может быть, он устал и не хочет ни с кем говорить. Может быть, у него нет настроения — с кем не бывает. Но шли часы, а ответа все не было. И беспокойство переросло в нечто более глубокое, более требовательное. Альфа внутри него нервничал. Он уже начал воспринимать этого надменного, язвительного омегу как своего — пусть даже разум еще не до конца это осознал. И когда свой вдруг исчезал, замолкал, отгораживался, альфа требовал действий. Поэтому сейчас Люмьер стоял в тени старого дуба, росшего напротив особняка, и вглядывался в окна второго этажа. Он знал, где находится комната Гедеона, — тот как-то в переписке упомянул, что его окна выходят на восточную сторону сада. И сейчас, в свете почти полной луны, он видел сквозь полупрозрачные занавески, как по комнате движется силуэт. Гедеон переодевался. Люмьер замер. Ему следовало бы отвернуться — это было бы правильно, благородно, по-джентельменски. Но он не мог заставить себя отвести взгляд. Что-то внутри него — какая-то темная, первобытная, альфья часть — жадно впитывала каждое движение. Гедеон стянул с себя рубашку, и лунный свет упал на его обнаженные плечи, очерчивая изящные линии ключиц, длинную, тонкую шею, гладкую, почти прозрачную кожу. Он был... прекрасен. Не так, как омеги, которых Люмьер видел раньше — разгоряченные, раскрасневшиеся, с призывными взглядами и соблазнительными позами. Гедеон был прекрасен, как луна. Холодный, далекий, недосягаемый. И от этого еще более желанный. Люмьер почувствовал, как краска заливает щеки. Он — альфа, который повидал немало обнаженных омег и никогда, никогда не краснел при виде чужого тела, — сейчас стоял под окнами, словно впервые влюбившийся подросток, и боялся дышать. Что я творю? Это же... подглядывание. Это низко. Но даже эта мысль не могла заставить его уйти. Он смотрел, как Гедеон на мгновение замер у окна, глядя на лунное небо, и в этом моменте было что-то такое хрупкое, такое интимное, что у Люмьера защемило сердце. Гедеон сейчас был настоящим. Без своей маски, без ледяной брони, без колких фраз и язвительных усмешек. Просто молодой человек, который смотрит на луну и, может быть, думает о чем-то своем. О чем-то важном. Может быть, обо мне? Люмьер тряхнул головой, отгоняя эту самонадеянную мысль, но она уже пустила корни. Его хвойный запах, казалось, стал гуще — предвкушение, смешанное с чем-то более глубоким, более собственническим. Альфа внутри него довольно урчал, любуясь своим омегой. А потом Гедеон отошел от окна, и наваждение рассеялось. Люмьер выдохнул, только сейчас осознав, что все это время почти не дышал. Он потер лицо ладонями, пытаясь привести мысли в порядок. Пора было прекращать это безумное подглядывание и переходить к тому, ради чего он, собственно, сюда пришел. Он наклонился, подобрал с земли маленький камешек — гладкий, отшлифованный садовыми дорожками, — и, прицелившись, запустил его в открытую оконную раму. Стук получился негромким, но в ночной тишине он прозвучал почти оглушительно. Люмьер замер, ожидая реакции. Гедеон отреагировал мгновенно. Видимо, ему никогда не бросали камни в окно среди ночи. Сначала в проеме показалась рука — тонкая, бледная, с длинными пальцами. Затем лицо. Серо-голубые глаза расширились от удивления, брови поползли вверх. Люмьер, все еще стоя в тени дерева, широко улыбнулся и помахал рукой. — Спускайся, игнорщик! — крикнул он негромко, но так, чтобы было слышно наверху. — Разговор есть! Он успел заметить, как лицо Гедеона на мгновение озарилось радостью — настоящей, искренней, почти детской. Но уже в следующую секунду маска вернулась. Брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию, челюсть напряглась. Гедеон резко захлопнул окно. Люмьер растерянно моргнул. Неужели он ошибся? Неужели Гедеон действительно не хотел его видеть? Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее — от тревоги, от неуверенности, от страха, что он все испортил. Но уже через мгновение он заметил движение за окном. Гедеон не остался в комнате — он направился к двери. Значит, все-таки выйдет. Люмьер выдохнул с облегчением и принялся ждать. Он не знал, что скажет, не знал, как объяснит свое появление, не знал, зачем вообще пришел. Знал только одно: он не мог больше терпеть это молчание. Ему нужно было увидеть Гедеона. Услышать его голос. Понять, что случилось. Гедеон появился из боковой двери — той, что вела в сад, — и направился к дубу быстрым, решительным шагом. На нем была простая черная кофта с длинным рукавом и свободные домашние брюки, волосы слегка растрепались после переодевания, а на лице застыло выражение, которое Люмьер не мог до конца расшифровать: смесь раздражения, удивления и чего-то еще. Чего-то, похожего на... страх? — Что ты здесь делаешь? — спросил Гедеон, останавливаясь в нескольких шагах от него и скрещивая руки на груди. Его голос звучал резко, почти грубо. — Уже за полночь. Зачем ты пришел? Люмьер сделал шаг вперед, выходя из тени. Лунный свет упал на его лицо, и он увидел, как глаза Гедеона на мгновение метнулись к нему — быстро, оценивающе, — а затем снова ушли в сторону. — Я беспокоился, — сказал Люмьер просто. — Ты не отвечал на сообщения два дня. Я подумал... не знаю, что я подумал. Что что-то случилось. Что ты заболел. Или что я тебя чем-то обидел. Гедеон закатил глаза и раздраженно выдохнул. Его лавандовый запах — сегодня он был сильнее обычного, видимо, перед сном он не принимал подавители, — окутал их обоих, и в нем явственно чувствовались ноты тревоги и напряжения. — А ты не подумал, что дело в тебе? — спросил он, и его голос прозвучал почти ядовито. Люмьер промолчал. Он предполагал такой вариант. Боялся его, но предполагал. И сейчас, услышав эти слова, почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Я ему надоел. Я слишком много писал, слишком часто напоминал о себе, слишком... Но следующая фраза Гедеона сбила его с толку. — Скажи, — начал тот, и его голос внезапно стал тише, словно он боялся, что их кто-то услышит, — зачем ты говоришь мне такие слова? Каждый день интересуешься моими делами, спрашиваешь, как прошел день, что я ел, какие у меня были уроки... Зачем? Люмьер нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. — Потому что мне интересно, — ответил он. — Потому что ты мне интересен. — Интересен? — Гедеон горько усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти болезненное. — Мой отец заплатил тебе только за то, чтобы ты переспал со мной. И ничего больше. Ты не должен был... ты не обязан был... Он запнулся, сжав челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Люмьер видел, как он борется с собой, как каждое слово дается ему с трудом. — Ты не должен был быть таким... таким... — Каким? — тихо спросил Люмьер. — Добрым! — выпалил Гедеон, и это прозвучало почти как обвинение. — Внимательным. Заботливым. Ты пишешь мне каждый день, ты спрашиваешь о всяких мелочах, ты шутишь, ты... ты ведешь себя так, будто я тебе действительно важен. Но я не могу... я не понимаю... Он замолчал, тяжело дыша. Его пальцы сжались в кулаки. Он говорил сначала шепотом, но с каждой фразой голос становился громче, отчетливей, отчаянней. — Я не понимаю, зачем тебе это. Ты мог бы просто дождаться моей течки, сделать свое дело и уйти. Ты мог бы не тратить на меня время. Ты мог бы... да что угодно! Но ты вместо этого... ты... Он снова запнулся, и в его глазах — Люмьер готов был поклясться — блеснули слезы. — Ты заставляешь меня чувствовать, — закончил он почти шепотом. — А я не хочу чувствовать. Потому что каждый раз, когда я чувствую, все заканчивается... Он не договорил, но Люмьер уже понял. Что-то случилось. Что-то в прошлом Гедеона, что заставило его так бояться, так не доверять, так отчаянно цепляться за свою ледяную броню. — Ты такой же, как он, — вдруг сказал Гедеон, и его голос дрогнул. — Как Оскар. Он тоже был добрым. Тоже говорил красивые слова. Тоже обещал... А потом... Люмьер замер. Оскар? Кто такой Оскар? Ревность — острая, неожиданная — полоснула где-то в груди, но он подавил ее. Сейчас было не время для ревности. Сейчас было время слушать. — Кто такой Оскар? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Расскажи мне. Гедеон посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, словно решая, достоин ли Люмьер услышать эту историю. А потом, видимо, решил, что достоин. Или просто устал держать это в себе. — Оскар Вотермил, — начал он, и его голос звучал глухо, словно каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой. — Сын богатого винодельца. Мы познакомились два года назад, на одном из приемов, которые устраивал отец. Он был... обаятельным. Красивым. Говорил, что я особенный. Говорил, что не такой, как другие омеги. Говорил, что я ему нужен. Люмьер слушал, не перебивая. Он видел, как тяжело дается Гедеону этот рассказ — его лавандовый запах стал горьким, почти болезненным, в нем явственно чувствовалась старая, застарелая боль. — Мы встречались скрытно, — продолжал Гедеон. — Я не говорил отцу. Думал, он накажет меня за связь с альфой. Дурак. Я был таким дураком. Верил каждому его слову. Каждой его лжи. Он замолчал, глядя куда-то в сторону, на темный сад, залитый лунным светом. — А потом он напился, — сказал он, и его губы искривились в горькой усмешке. — Принял меня за своего друга. И рассказал, что давно хочет расстаться. Что отец заставляет его быть со мной — потому что Хитклифы богаты, а Вотермилам нужны деньги. Что он устал притворяться. И что... что он хотел поставить на мне метку. В знак своей «любви». Люмьер почувствовал, как внутри закипает ярость — холодная, опасная, альфья. Метка? Этот ублюдок хотел поставить метку на Гедеоне, чтобы привязать его к себе? Чтобы использовать, как инструмент для поправки финансового положения своей семьи? — Но ему повезло, — продолжал Гедеон с той же горькой усмешкой, — что я оказался в тот день вместо его друга. И я все услышал. Все, что он обо мне думал. Он замолчал. А потом поднял глаза на Люмьера — и в этих глазах было столько боли, столько застарелой, незаживающей раны, что у Уолдина перехватило дыхание. — Насколько же у меня ранимое сердце, — сказал Гедеон с кривой усмешкой, — раз я до сих пор живу, ни на минуту не забывая эту историю и не пытаясь завести с кем-то новое знакомство? Люмьер молчал. В горле стоял ком. Хотелось найти этого Оскара Вотермила и сломать ему челюсть. Хотелось обнять Гедеона — прямо сейчас, невзирая на его колючки и ледяные стены, — и не отпускать, пока тот не поверит, что он не такой. Что он никогда не предаст. — Почему я должен тебе верить? — спросил Гедеон, и его голос прозвучал неожиданно устало. — Прости, что рассказал тебе все это. Мы ведь не в таких отношениях, чтобы выслушивать проблемы друг друга. Но... почему я должен верить тебе? Твоим словам? Твоим обещаниям? Люмьер не ответил словами. Он просто шагнул вперед, сокращая расстояние между ними, и заключил Гедеона в объятия. Крепко. Надежно. Так, как обнимают того, кого боятся потерять. Гедеон замер. Его тело напряглось — Люмьер чувствовал, как под его ладонями дрожат худые плечи. Он сделал несколько слабых попыток высвободиться — скорее формальных, чем настоящих, — а потом сдался. Его руки, неуверенно, почти робко, легли на спину Люмьера. А еще через мгновение он вцепился в его водолазку так, словно это была единственная опора в целом мире. — Почему ты должен верить? — прошептал Люмьер ему в волосы, чувствуя, как защипало в глазах. Он надеялся, что Гедеон не заметит дрожи в его голосе. — Хотя бы потому, что не все альфы такие же мудаки, как этот Оскар. Потому, что я тебя никогда не пытался обмануть — ты сам знаешь, как и из-за кого мы познакомились. Потому, что те деньги, которые предлагал твой отец... я отказался от них. Гедеон замер в его руках. — Что? — прошептал он, не поднимая головы. — Я отказался от денег, — повторил Люмьер. — В тот же день, когда получил первое письмо. Написал твоему отцу, что не возьму ни гроша. Что если я и помогу тебе, то не за плату. Можешь спросить у него сам. Гедеон молчал. А потом Люмьер почувствовал, как его плечи начали вздрагивать. Сначала едва заметно, потом все сильнее. Ткань на груди стала влажной. Он плакал. Гедеон Хитклиф — ледяной, неприступный, язвительный, — плакал в его объятиях. Тихо, почти беззвучно, словно боялся, что кто-то услышит. Словно даже сейчас, даже в такой момент, не мог позволить себе быть по-настоящему уязвимым. Люмьер прижал его крепче. Одна его рука легла на затылок Гедеона, зарываясь пальцами в серебристые волосы, вторая — на поясницу, притягивая ближе. Он чувствовал, как бьется сердце омеги — быстро, испуганно, — и старался дышать ровно и спокойно, чтобы передать ему это спокойствие. — Я не Оскар, — прошептал он. — Я никогда тебя не предам. Никогда не использую. Никогда не заставлю жалеть о том, что ты мне доверился. Гедеон не ответил, но его пальцы, все еще сжимавшие водолазку Люмьера, чуть расслабились. Он больше не пытался вырваться. Он просто стоял, уткнувшись лицом в грудь альфы, и позволял себе — впервые за долгие годы — быть слабым. Люмьер не знал, сколько они так простояли. Может быть, пять минут. Может быть, полчаса. Время потеряло значение. Важным было только это: тепло чужого тела, смешение запахов лаванды и хвои, тихие, почти неслышные всхлипы, которые постепенно затихали. Наконец Гедеон отстранился. Его глаза были красными, на щеках еще блестели влажные дорожки, но взгляд был... другим. Более открытым. Более уязвимым. И в то же время — более сильным. — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что выслушал. Люмьер покачал головой. Он поднял руку и, не в силах сдержать порыв, нежно стер большим пальцем слезы с его щек. Гедеон замер, но не отстранился. А потом Люмьер, повинуясь какому-то глубокому, почти инстинктивному чувству, наклонился и мягко, едва ощутимо, поцеловал его в лоб. — Я здесь, — сказал он. — И я никуда не уйду. Гедеон ничего не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули. Не в усмешке — в чем-то, что было гораздо ближе к настоящей, искренней улыбке. И в этот момент Люмьер понял: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Этот надменный, колючий, ранимый омега занял все его мысли, все его сердце, всего его. И он не хотел ничего менять. Остаток ночи прошел тихо. Люмьер проводил Гедеона до его комнаты — на этот раз через дверь, а не через окно, — и уложил в постель. Тот был измотан: эмоциональная буря, через которую он только что прошел, отняла у него последние силы. Он лег, не раздеваясь, и его веки почти сразу же сомкнулись. Люмьер придвинул стул и сел рядом. Он смотрел на Гедеона — спящего, беззащитного, лишенного своей обычной маски, — и чувствовал, как сердце наполняется чем-то теплым и щемящим. В свете ночника его лицо казалось совсем юным, почти детским. Серебристые волосы разметались по подушке, длинные ресницы бросали тени на бледные щеки, дыхание было ровным и спокойным. Он доверился мне. Он рассказал мне то, о чем не знает даже его отец. Он позволил мне увидеть его настоящего. Люмьер протянул руку и начал гладить Гедеона по волосам — мягко, нежно, едва касаясь. Он делал это почти бессознательно, повинуясь какому-то глубинному инстинкту заботы, который проснулся в нем только сейчас. Альфа внутри него не рычал, не требовал, не хотел обладать. Он хотел защищать. Оберегать. Делать так, чтобы этот омега больше никогда не плакал. Через полчаса Люмьер заставил себя встать. Ему пора было уходить — если кто-то из слуг или, не дай бог, сам Уильям Хитклиф обнаружит его здесь в такой час, объяснений не оберешься. Он наклонился, поправил одеяло, укрывая Гедеона до плеч, и еще раз провел пальцами по его волосам. — Спокойной ночи, Гед, — прошептал он. — Увидимся завтра. Он вышел из комнаты так же тихо, как вошел, и покинул особняк через ту же боковую дверь. Ночной воздух был прохладным, но Люмьер почти не чувствовал холода. Внутри него горел огонь — теплый, ровный, успокаивающий. Дома он долго ворочался в постели, не в силах заснуть. Перед глазами стояло лицо Гедеона — заплаканное, но все равно прекрасное. В ушах звучали его слова. В ноздрях стоял его запах — лаванда, которая теперь ассоциировалась не с холодом, а с чем-то гораздо более теплым и родным. Я люблю его. Эта мысль пришла внезапно, но не испугала. Наоборот — она казалась самой естественной вещью в мире. Как будто он знал это всегда, просто не решался признаться самому себе. Я люблю его. И я сделаю все, чтобы он поверил мне. С этой мыслью Люмьер наконец провалился в сон.

***

На следующее утро его разбудило уведомление на телефоне. Он сонно нашарил трубку на прикроватной тумбе и взглянул на экран. Гедеон: Извини за то, что устроил тебе вчера. Если честно, я думал, что ты просто пошлешь меня. Люмьер улыбнулся — широко, искренне, как не улыбался уже давно. Он быстро набрал ответ: Люмьер: Гед, перестань. Мне наоборот было очень важно знать, почему ты так противишься нашему общению. Я очень ценю то, что ты мне открылся) Он поставил смайлик, подумал и добавил еще один: Люмьер: И я рад, что ты это сделал. Правда рад. Ответ пришел почти мгновенно — видимо, Гедеон так и сидел с телефоном в руках, ожидая его реакции. Гедеон: Я не знаю, почему тебе это важно. Но... спасибо. А через минуту пришло еще одно сообщение: Гедеон: Я тут подумал... может, сегодня позанимаемся фехтованием вместе? Хочу узнать, чему вас учат в Пажеском корпусе. Люмьер расхохотался в голос. Фехтование? Это была такая прозрачная уловка, чтобы увидеться снова, что он не мог не оценить ее изящества. Гедеон Хитклиф — лучший ученик Академии Святых и Великих, который мог бы найти любого спарринг-партнера среди своих однокурсников, — вдруг захотел узнать, чему учат в Пажеском корпусе? Это было смешно и трогательно одновременно. Люмьер: Конечно, давай! Сказать честно, я сам хотел предложить что-то подобное, но не думал, что тебе понравится эта затея. А сейчас ты сам предложил — как я могу отказаться? 😏 Он отложил телефон и встал с кровати, чувствуя себя так, словно за спиной выросли крылья. Сегодняшний день обещал быть хорошим. Нет — отличным. Гедеон спускался по лестнице, когда навстречу ему попался отец. Уильям Хитклиф был уже в своем неизменном строгом костюме, с идеально зачесанными седыми волосами. Он с удивлением посмотрел на сына: сумка через плечо, спортивная форма вместо обычного аристократичного наряда. — Куда ты направляешься в такую рань в выходной? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. — На фехтование, — коротко ответил Гедеон, стараясь, чтобы голос звучал ровно и непринужденно. — Хочу потренироваться. Отец кивнул, не заметив (или сделав вид, что не заметил) легкого румянца на щеках сына. — Похвально. Хорошего дня. Он направился дальше по коридору, а Гедеон уже собирался выдохнуть с облегчением, как перед ним, словно из-под земли, вырос Готье. Младший брат выглядел до неприличия довольным. Его пионовый запах был теплым и каким-то... умиротворенным. Гедеон заподозрил неладное еще до того, как Готье открыл рот. — Доброе утро, братец, — пропел тот, и его голубые глаза сияли лукавством. — Ты сегодня просто светишься. С чего бы это? — Я не свечусь, — отрезал Гедеон, поправляя лямку сумки на плече. — Я просто иду на тренировку. — На тренировку, — повторил Готье, растягивая слова. — С Люмьером Уолдином? Гедеон замер. Потом медленно повернулся к брату, сверля его взглядом. — Откуда ты... — О, я много чего знаю, — Готье хитро улыбнулся. — Например, то, что вчера ночью кто-то лазал под окнами нашего особняка. И то, что ты выходил к нему в сад. И то, что ты вернулся только через полтора часа. Гедеон почувствовал, как краска заливает лицо. Он хотел ответить что-то резкое, язвительное, но слова застряли в горле. Готье, видя его замешательство, вдруг стал серьезным. Он шагнул вперед и, не давая Гедеону опомниться, порывисто обнял его. — Я просто рад за тебя, — тихо сказал он. — Правда рад. Ты наконец нашел кого-то достойного. Кого-то, с кем ты можешь быть собой. Гедеон замер, а потом его руки сами собой легли на спину брата. Он обнял его в ответ — может быть, впервые за долгое время по-настоящему, не сдерживаясь. — Спасибо, — прошептал он. — Но я все еще боюсь. — Я знаю, — Готье отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. — Но страх — это не повод отказываться от счастья. Посмотри на меня. Я тоже боялся. А теперь... — он улыбнулся. — Теперь у меня есть Скэриэл. Гедеон усмехнулся. — Кстати о твоем Скэриэле. Передай ему, что если он еще раз залезет в окно в три часа ночи, я лично вызову полицию. Готье рассмеялся — звонко, заливисто, — и отступил на шаг. — Иди, — сказал он. — Твой альфа, наверное, уже заждался. — Он не мой альфа, — машинально ответил Гедеон, но даже сам не поверил в эти слова. Готье только улыбнулся шире и помахал рукой. Всю дорогу до спортивного комплекса Гедеон смотрел в окно такси и думал. О вчерашней ночи. О том, как Люмьер обнимал его. Как вытирал его слезы. Как поцеловал в лоб — нежно, почти благоговейно. О том, как он сказал, что отказался от денег. Он отказался от денег. Значит, он действительно... Он не дал себе додумать эту мысль, но в груди все равно разлилось тепло. Когда такси остановилось у спортивного комплекса, Люмьер уже ждал его у входа. Он стоял, прислонившись плечом к стене, в спортивной форме Пажеского корпуса, и его лицо осветилось улыбкой, как только он заметил Гедеона. — Опаздываешь, Хитклиф! — крикнул он, отталкиваясь от стены и направляясь навстречу. — На целых три минуты. Я уж думал, ты передумал. — Никогда не опаздываю, — ответил Гедеон, и сам не заметил, как уголки его губ поползли вверх. — Это ты приехал слишком рано. — Не мог дождаться, — просто ответил Люмьер, и в его голосе было столько искренности, что Гедеон на мгновение смутился. Они зашли в здание, миновали холл и направились в раздевалки. Там, переодеваясь в тренировочные костюмы, они обсуждали приемы фехтования — Гедеон рассказывал о том, чему их учили в Академии Святых и Великих, Люмьер делился секретами Пажеского корпуса. — У нас упор делают на атакующие техники, — говорил Люмьер, застегивая защитную куртку. — Считается, что лучшая защита — это нападение. А у вас? — У нас больше внимания уделяют обороне и контратакам, — ответил Гедеон, поправляя волосы и убирая их под шлем. — Говорят, что альфы слишком агрессивны в бою и на этом можно сыграть. Люмьер хохотнул. — Значит, ты привык побеждать альф? — Всегда, — коротко ответил Гедеон, и в его голосе прозвучала та самая холодная гордость, которая когда-то так зацепила Люмьера. — До сегодняшнего дня. — О, так ты уже признаешь возможность поражения? — Люмьер поднял бровь. — Это прогресс. — Я сказал «до сегодняшнего дня», потому что еще не видел тебя в деле. Может, ты окажешься хуже, чем я думаю. — А может, лучше? — Посмотрим. Они вышли в тренировочный зал и встали друг напротив друга. Свет отражался от начищенного паркета, в воздухе пахло сталью и кожей. Гедеон принял стойку — идеальную, выверенную до миллиметра, — и Люмьер невольно залюбовался им. В этом омеге было столько грации, столько врожденного изящества, что даже боевая стойка выглядела произведением искусства. — Начали, — сказал Гедеон. И бой начался. Первую минуту они действительно дрались на равных — звон клинков разносился по залу, атака сменялась защитой, выпад парировался, контратака натыкалась на блок. Гедеон был быстр, точен и непредсказуем — он двигался, словно танцуя, и его рапира мелькала так быстро, что уследить за ней было почти невозможно. Затем Гедеон начал выигрывать. Его контратаки стали более резкими, более точными. Дважды он заставлял Люмьера отступать, и тот чувствовал, как холодная сталь почти касается его защиты. Но в решающий момент Уолдин вспомнил свой коронный прием — тот самый, который он отрабатывал годами, который когда-то показал ему отец. Ложный выпад, резкий разворот, удар снизу — и рапира Гедеона вылетела из его рук, зазвенев на паркете. — Попался! — выдохнул Люмьер, и его голос прозвучал почти по-детски радостно. Гедеон, все еще переводя дыхание, посмотрел на свою пустую руку, потом на рапиру на полу. А потом — совершенно неожиданно — он покачнулся и картинно упал на спину, раскинув руки, словно сраженный насмерть. — Я повержен, — произнес он трагическим тоном. — Сражен наповал. Такого со мной еще не случалось. Люмьер, все еще сжимая рапиру, заливисто расхохотался. Он шагнул вперед и, подыгрывая, направил острие в грудь Гедеона. — Сдавайтесь, господин Хитклиф. Вы были достойным противником, но удача сегодня на моей стороне. Гедеон приподнял голову и посмотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели — не от слез, а от азарта, от радости, от чего-то, чему он еще не придумал названия. — Ты действительно хорош, — сказал он, и в его голосе не было ни капли притворства. — Я никогда никому не проигрывал. — Все когда-то случается впервые, — ответил Люмьер, убирая рапиру и садясь рядом. — Но и ты хорош. Серьезно. Я думал, будет легче. — Ты думал, что победишь меня одной левой? — Гедеон сел, стягивая шлем и встряхивая волосами. — Самонадеянно, Уолдин. — Я же альфа, — усмехнулся Люмьер. — Нам положено быть самонадеянными. — В вашем Пажеском корпусе плохо учат, — парировал Гедеон. — Самонадеянность — это слабость. — А что же тогда сила? Гедеон задумался. Его взгляд скользнул по лицу Люмьера — по его голубым глазам, по светлым, почти белым волосам, по губам, которые сейчас изогнулись в мягкой улыбке. — Сила — это умение признавать свои слабости, — наконец сказал он. — И доверять. Люмьер не ответил. Он просто смотрел на Гедеона, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Этот омега, еще недавно такой неприступный, сейчас говорил с ним о доверии. О том, что было для него самым трудным. — Кстати, — Гедеон вдруг помялся, опуская взгляд. — О вчерашнем... прости меня. Я не должен был срываться. Я просто... — Гед, — мягко перебил его Люмьер. — Мы это уже обсуждали. Прекращай. Он посмотрел на Гедеона строго, почти сурово, и тот неловко отвел взгляд, теребя край тренировочной куртки. Люмьер подождал, пока их глаза снова встретятся, — ждать пришлось почти минуту, — а потом решился. Он протянул руку, осторожно взял Гедеона за подбородок и развернул его лицо к себе. А затем, слегка приоткрыв его губы, наклонился и поцеловал. Поцелуй был нежным — гораздо нежнее, чем можно было ожидать от альфы, только что победившего в поединке. Люмьер целовал его медленно, с опаской, словно спрашивая разрешения. И Гедеон ответил. Он подался вперед, обхватив лицо Люмьера обеими ладонями, и поцеловал в ответ — глубоко, страстно, так, словно ждал этого момента всю свою жизнь. Их запахи — лаванда и хвоя — смешались в единый, пьянящий аромат. Сердце Люмьера колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как пальцы Гедеона скользят по его скулам, зарываются в волосы, притягивают ближе. А потом Гедеон провернул то, от чего Люмьер едва не застонал. Он, словно кошка, плавным, грациозным движением забрался к нему на колени, оказавшись выше, и, не прерывая поцелуя, положил ладонь на грудь Люмьера — прямо туда, где под тканью куртки бешено колотилось сердце. Он слышит. Он чувствует. Он знает, что делает со мной. Люмьер с трудом сдерживался. Его тело реагировало немедленно — жар разливался по венам, внизу живота тяжелело, член наливался кровью так стремительно, что он почти испугался. Он молился, чтобы Гедеон не заметил, но... Они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша. Гедеон скользнул взглядом вниз — туда, где тренировочные брюки уже не могли скрыть очевидного, — и его губы изогнулись в той самой насмешливой, но теперь еще и чертовски соблазнительной усмешке. — Всегда у тебя так? — спросил он, кивая на красноречивое свидетельство возбуждения. — Встает от одного поцелуя? Люмьер залился краской. Он отвел взгляд, чувствуя, как горят уши, и пробормотал: — Это впервые. Гедеон тихо, бархатисто рассмеялся. Он слез с колен Люмьера — медленно, даже немного лениво, словно делая одолжение, — и направился к выходу из зала. Уже у двери он обернулся и подмигнул. — Не переживай, Уолдин. Ты еще успеешь сделать со мной все, что захочешь. И вышел, оставив Люмьера сидеть на полу с открытым ртом и абсолютно ошалевшим взглядом. Нет, он точно не просто омега. Он — джекпот в сотой степени. И он — мой. Люмьер опомнился только тогда, когда Гедеон снова заглянул в дверь и нетерпеливо позвал его. Он вскочил на ноги, поспешно поправляя одежду, и пошел за ним, чувствуя, что этот день — сегодняшний, самый обычный выходной, — был, пожалуй, самым счастливым в его жизни.