Лаванда и хвоя

Гедеон проснулся с первыми лучами солнца — и сразу понял: началось. Это чувство было знакомым до отвращения, но одновременно с тем — пугающе новым. Жар, зародившийся где-то глубоко внизу живота, растекался по телу волнами, заставляя кожу пылать, а мысли — путаться. Простыни под ним были влажными, хотя он только что открыл глаза. Лавандовый запах — густой, сладкий, почти одуряющий — пропитал воздух спальни так, словно здесь разлили целый флакон духов. Он заглянул в календарь на телефоне и только в лишний раз убедился: да, именно сегодня. Первый день течки. И впервые за всю его сознательную жизнь эта течка не будет одинокой. От этой мысли сердце забилось быстрее — и он сам не мог понять, чего в этом биении больше: страха или предвкушения. Страха — потому что через несколько часов он окажется совершенно беззащитным перед альфой, которому, по сути, едва знаком. Предвкушения — потому что этим альфой был Люмьер. Люмьер, который отказался от денег. Люмьер, который обнимал его под луной и вытирал его слезы. Люмьер, который целовал его после фехтования и краснел, как мальчишка, когда Гедеон дразнил его. Что он скажет, когда увидит меня? Без всей этой одежды, без масок, без брони... просто меня? Гедеон сел в кровати, отбросил влажное одеяло и критически осмотрел свое тело. Тонкое, аристократичное — то, что в высшем обществе называли «изящным сложением», а в его собственном сознании — «недостаточно мужественным». Пресс, который он пытался накачать годами, проступал лишь слабыми линиями, словно стесняясь показываться на свет. Никаких рельефных мышц, никаких широких плеч, никакой альфьей мощи. Только бледная, почти прозрачная кожа, тонкие запястья и длинная шея — все то, что выдавало в нем омегу с головой. Интересно, ему нравится такое тело? Или он предпочитает кого-то более... пышного? Более соблазнительного? Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. В конце концов, Люмьер видел его полуобнаженным — тогда, во время ночного подглядывания, о котором они оба знали, но делали вид, что не знают. И он не отвернулся. Наоборот — смотрел так, словно перед ним было что-то невероятно ценное. Прекрати. Прекрати сомневаться. Ты сам этого хочешь. Ты сам выбрал его. Он встал с кровати и направился в ванную. Горячая вода немного успокоила жар, но ненадолго — уже через несколько минут после душа кожа снова начала гореть. Он не стал принимать подавители. Сегодня они были не нужны. Сегодня он впервые за долгие годы собирался позволить своему телу делать то, для чего оно было создано. В коридоре его перехватил Готье. Младший брат, очевидно, только что проснулся — его светлые, чуть желтоватые волосы торчали в разные стороны, а пижама была помята. Но глаза — небесно-голубые, такие похожие на его собственные, — смотрели с тревогой и пониманием. — Сегодня? — спросил он без предисловий. Гедеон кивнул. — Я так и думал, — Готье поморщился, потирая нос. — Твой запах... он везде. Даже в коридоре. Никакие подавители уже не справятся. Гедеон не ответил. Он знал это и без брата — лавандовый аромат, казалось, сочился из каждой поры, густой и сладкий, как сироп. Любой альфа в радиусе ста метров мог бы учуять его. — Ты едешь к нему? — спросил Готье, и в его голосе не было осуждения. Только тепло. — Да. — Хорошо. — Готье помолчал, а потом вдруг шагнул вперед и порывисто обнял брата. — Я рад за тебя, Гед. Правда рад. Ты заслуживаешь быть счастливым. Гедеон замер, но уже через мгновение обнял его в ответ. Он вспомнил тот разговор — несколько недель назад, — когда Готье, краснея и запинаясь, рассказывал ему о том, как правильно предохраняться, какие приемы нравятся альфам в постели и как понять, что партнеру можно доверять. Тогда Гедеон сидел, чувствуя, как горят уши, и мечтал провалиться сквозь землю. А теперь... теперь он был благодарен. За каждый неловкий совет. За каждую смущенную улыбку. За то, что Готье, сам того не зная, подготовил его к этому дню. — Спасибо, — прошептал он. — За все. Готье отстранился, и в его глазах блеснула озорная искорка. — Кстати, — сказал он, понижая голос, — помнишь ту книжку, о которой я тебе говорил? С картинками? — Готье! — Гедеон почувствовал, как краска заливает лицо. — Что? — брат невинно захлопал ресницами. — Я просто хотел сказать, что если ты вдруг что-то забыл — могу напомнить. Хотя, судя по тому, как на тебя смотрит Люмьер, ему и без книжек все понравится. Гедеон закатил глаза и, пробормотав что-то неразборчивое, поспешил к лестнице. Вслед ему донесся тихий смех Готье. К обеду жар стал невыносимым. Гедеон вышел в сад, надеясь, что свежий воздух хоть немного остудит его пылающую кожу. Розы, которыми так гордился отец, цвели пышным цветом, наполняя воздух нежным ароматом. Но даже он мерк перед лавандовым запахом, который теперь, казалось, пропитал все вокруг. Позвонить ему. Я должен позвонить ему. Мысль пульсировала в висках, заглушая все остальные. Он хотел услышать голос Люмьера. Хотел, чтобы тот был рядом. Хотел... боже, как же много он всего хотел, и от этого осознания становилось стыдно до скрежета зубов. Я веду себя как обычный омега. Как все те, кого я презирал. Я хочу, чтобы альфа пришел и помог мне. Я хочу отдаться. От этой мысли хотелось закричать. Или заплакать. Или сделать и то, и другое. Но другая мысль — насмешливая, отрезвляющая — уже поднималась откуда-то из глубины сознания: А что, если он откажется? Что, если он посмотрит на тебя и поймет, что ты — не то, что ему нужно? Что, если он передумает? Гедеон усмехнулся — горько, невесело, — и направился обратно в дом. Хватит. Хватит трусить. Ты — Хитклиф. Ты никогда не отступал. Ты справишься и с этим. Он поднялся в свою комнату, запер дверь и начал раздеваться. Одежда — легкая, льняная, специально выбранная для жаркой погоды, — казалась невыносимо тяжелой. Она прилипала к влажной коже, раздражала, мешала. Гедеон стащил с себя рубашку, брюки, белье — и на мгновение замер, глядя на себя в зеркало. Он был мокрым. Не просто вспотевшим — мокрым. Смазка, которой за сегодняшний день набралось столько, что хватило бы на целый флакон, текла по внутренней стороне бедра, оставляя влажные дорожки. Трусы, которые он снял, были безнадежно испорчены — уже во второй раз за сегодня. Как же я теку... Прямо как... как самый распутный омега. Он небрежно запихнул белье в корзину для грязных вещей, молясь про себя, чтобы слуги-беты, которые обычно забирали стирку по утрам, не решили проверить ее сегодня. Затем взял телефон и, все еще чувствуя, как дрожат пальцы, набрал сообщение. Гедеон: У меня началось. Я еду к тебе. Ответ пришел почти мгновенно — видимо, Люмьер ждал. Люмьер: Я сам заеду. Тебе нельзя за руль в таком состоянии. Гедеон: Я справлюсь. Не в первый раз. Люмьер: Гед, даже не спорь. Твои феромоны заполнят всю машину, ты попадешь в аварию. Я вызываю тебе такси. Водитель — бета, я предусмотрел. Гедеон уставился на экран, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх. Предусмотрел. Он предусмотрел даже то, что водитель должен быть бетой, чтобы не реагировать на запах. Это было так... по-люмьеровски. Заботливо. Внимательно. Трогательно. Гедеон: Ладно. Спасибо. Он оделся — на этот раз выбрал что-то легкое, что можно было быстро снять. Бежевая вязаная кофта с глубоким вырезом, открывавшим ключицы, и черные свободные штаны. Никаких рубашек с пуговицами, никаких жилеток, никаких галстуков. Только то, что не требовало усилий. Волосы он перевязал резинкой, которую всегда носил на запястье, — серебристые пряди падали на лицо, мешая, раздражая. Сообщение от Люмьера: Такси у ворот. Гедеон спустился вниз, на ходу набирая номер отца. Тот ответил после нескольких длинных гудков. — Гедеон? — голос Уильяма звучал встревоженно. — Что-то случилось? — У меня началась течка, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я еду к Люмьеру. Пауза. А потом — странный, облегченный вздох. — Хорошо, — сказал отец, и в его голосе прозвучала странная, почти лукавая нотка. — Удачи, сын. Гедеон сбросил звонок, чувствуя, как горят щеки. Удачи. Он пожелал мне удачи. Как будто я иду на экзамен. Впрочем, в каком-то смысле так и было. Люмьер ждал его у ворот. Он стоял, прислонившись плечом к каменному столбу, и когда такси остановилось, его лицо осветилось той самой улыбкой — теплой, открытой, немного нервной. Гедеон вышел из машины, чувствуя, как тело реагирует на присутствие альфы: жар усилился, ноги стали ватными, а лавандовый запах, казалось, стал еще гуще. — Привет, — сказал он, подходя ближе. — Привет, — ответил Люмьер. Он не стал ждать, не стал спрашивать разрешения. Просто притянул Гедеона к себе и поцеловал — крепко, жадно, словно ждал этого момента целую вечность. Одна его рука легла на талию, притягивая ближе, вторая — на затылок, зарываясь пальцами в серебристые волосы. И Гедеон растаял. Его тело отреагировало мгновенно, бурно, почти пугающе. Он почувствовал, как новая волна смазки течет по бедрам, как лавандовый запах смешивается с хвойным, создавая пьянящий, одуряющий аромат. Колени подогнулись, и он вцепился в плечи Люмьера, чтобы не упасть. Я уже снова мокрый. От одного поцелуя. Что же будет дальше? Люмьер отстранился первым — тяжело дыша, с расширенными зрачками и припухшими губами. Он ухмыльнулся — той самой хитрой, нагловатой усмешкой, — и его рука скользнула вниз, к поясу штанов Гедеона. — Люмьер! — возмущенно выдохнул тот, перехватывая его запястье. — Что ты себе позволяешь?! Уолдин тихо, искренне рассмеялся. Его пальцы замерли, но он не убрал руку — просто держал ее там, у самого края, дразня, испытывая. — Вообще-то, — сказал он, и его голос прозвучал низко, с хрипотцой, — сначала ты сам нарывался. На фехтовании. Потом ты написал мне, что у тебя течка и что ты едешь ко мне. Сам знаешь зачем. А теперь ты спрашиваешь, что я себе позволяю? Гедеон опустил голову, чувствуя, как краска заливает щеки. Он ненавидел это — ненавидел то, как легко Люмьер сбивал с него всю спесь, как легко заставлял чувствовать себя... неопытным. Уязвимым. Настоящим. Но ведь именно этого я и хочу. Быть настоящим. Хотя бы с ним. Люмьер, кажется, неправильно истолковал его молчание. Его улыбка погасла, и он осторожно убрал руку — ту, что все еще лежала на поясе Гедеона. Второй рукой он приподнял его лицо за подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Эй, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было насмешки. Только тревога. — Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь. Если ты не готов — мы можем просто подождать. Посидим, поговорим, чай попьем. Твоя физиология рано или поздно пересилит твой здравый смысл, — он мягко усмехнулся, — и тогда... — Нет, — перебил его Гедеон. Он сам удивился тому, как твердо прозвучал его голос. Вся нерешительность, весь стыд, все страхи — они отступили куда-то на задний план, оставив только одно: желание. Желание быть с этим альфой. Здесь. Сейчас. Он притянул лицо Люмьера почти вплотную к своему, так близко, что чувствовал его горячее дыхание на своих губах, и прошептал: — Я хочу тебя. Очень хочу. Просто... — он запнулся. — Просто это у меня в первый раз. Я немного волнуюсь. Люмьер замер. Его глаза — голубые, сейчас почти черные от расширившихся зрачков — смотрели на Гедеона с таким восхищением, с такой щемящей нежностью, что у того перехватило дыхание. А потом Гедеон почувствовал это. То, как тело Люмьера реагирует на него. Как его член, уже успевший затвердеть, упирается в бедро Гедеона сквозь ткань брюк. Люмьер, кажется, тоже это понял. Он опустил голову, закрыл лицо рукой и пробормотал что-то неразборчивое — кажется, ругательство. — Что ты творишь? — спросил он, поднимая глаза, полные почти отчаянного возбуждения. — Почему? Почему мое чертово тело так реагирует на каждое твое действие? На каждое слово? На каждый взгляд? Гедеон усмехнулся — той самой насмешливой, чуть высокомерной усмешкой, которая так бесила и одновременно заводила Люмьера. — А ты что? — парировал он. — Почему я за сегодняшний день три раза поменял трусы, только думая о тебе? Люмьер громко сглотнул. Этот звук — судорожный, почти испуганный, — был слышен в тишине сада так отчетливо, что Гедеон не смог сдержать тихого смеха. Вся уверенность перешла ко мне. Интересно, надолго ли? Он провел пальцами по лицу Люмьера — по скулам, по щекам, по губам, — чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения. А потом припал к его губам в поцелуе — на этот раз сам, без колебаний, без страха. Люмьер ответил мгновенно. Он зарычал — низко, утробно, по-альфьи, — и, не разрывая поцелуя, подхватил Гедеона на руки. Тот возмущенно охнул, когда его взвалили на плечо, словно мешок с картошкой, и понесли в дом. — Раз ты такой уверенный, — проговорил Люмьер, перехватывая его поудобнее, — то прошу сделать все самому. — А вот и сделаю, — фыркнул Гедеон, хотя его голос прозвучал менее уверенно, чем ему хотелось бы. — Однако... — он запнулся, чувствуя, как возвращается волна смущения, но усилием воли подавил ее. — Я ведь мало чего знаю. Может, вы поможете мне, господин Уолдин? Это была провокация — чистой воды. И она сработала. Люмьер замер на полпути к лестнице, и его руки, сжимавшие Гедеона, напряглись. — Ты... — выдохнул он. — Ты просто невозможен. Комната Люмьера тонула в полумраке. Тяжелые шторы были задернуты, и только тонкая полоска дневного света пробивалась сквозь щель, рисуя на полу золотистую дорожку. Пахло хвоей — свежей, влажной, — и чем-то еще. Чем-то, что заставляло сердце биться чаще. Люмьер опустил Гедеона на кровать — не грубо, но и не особенно нежно. Тот упал на спину, раскинув руки, и на мгновение замер, глядя на возвышающегося над ним альфу. Потом, словно кошка, он перевернулся на четвереньки и подобрался к краю кровати, где стоял Люмьер. Я хочу позлить его. Хочу возбудить до предела. Хочу видеть, как он теряет контроль. Он поднялся на коленях, протянул руку и дернул за серебряную цепочку на шее Люмьера, притягивая его ближе. А затем припал губами к его шее — туда, где билась сонная артерия, — и поцеловал. Легко, почти невесомо, едва касаясь. Люмьер застонал. Этот звук — хриплый, низкий, полный такого неприкрытого желания, — отозвался в теле Гедеона новой волной жара. Он почувствовал, как пальцы альфы зарываются в его волосы, отрывая его от шеи, как его голову поднимают вверх, как губы впиваются в его губы — жадно, жестко, требовательно. Да. Вот так. Я хочу именно так. Поцелуй был совсем не похож на те, что они делили раньше. В нем не было нежности, не было осторожности. Только страсть — грубая, первобытная, альфья. Люмьер кусал его губы, ласкал языком его язык, держал за волосы так крепко, что Гедеон не мог пошевелиться. А его вторая рука — горячая, жадная — скользила вниз, к ширинке, к тому, что уже давно требовало освобождения. Когда Люмьер наконец оторвался от него, Гедеон попытался отдышаться. Его губы припухли, саднили от укусов, но ему нравилось это. Нравилось чувствовать вкус крови — солоноватый, металлический, — смешанный со вкусом Люмьера. Он облизал губы и перевел взгляд вниз, туда, где сквозь ткань брюк явственно проступал твердый член. Он такой большой... Больше, чем все мои игрушки. Справлюсь ли я? Люмьер проследил за его взглядом и глухо зарычал — низко, утробно, по-звериному. Он не двигался, просто стоял и смотрел, как Гедеон протягивает руку, как расстегивает его штаны, как осторожно, почти благоговейно, берет в ладонь его член. Горячий. Тяжелый. Большой. Гедеон сглотнул и, глядя на Люмьера снизу вверх, провел языком от основания до головки. Вкус был солоноватым, чуть терпким, но не неприятным. Скорее наоборот — он хотел еще. Он хотел попробовать его полностью. Люмьер застонал снова — на этот раз громче, протяжнее, — и его пальцы сильнее сжали волосы Гедеона. — Гед... — выдохнул он. — Если ты не остановишься, я... Он не договорил. Гедеон и не думал останавливаться. Он взял член глубже — насколько мог, — и принялся двигать головой, неумело, но старательно. Ему хотелось доставить удовольствие этому альфе. Хотелось слышать его стоны снова и снова. Но Люмьер, видимо, решил иначе. Он отстранил Гедеона — мягко, но настойчиво, — и толкнул его обратно на кровать. — Хватит, — сказал он хрипло. — Я хочу быть внутри тебя. Не в твоем рту. Его руки — горячие, нетерпеливые — принялись стягивать с Гедеона одежду. Кофта полетела на пол, за ней последовали штаны, а затем и белье, которое к тому моменту уже было безнадежно мокрым. Люмьер отбросил его в сторону и замер, глядя на обнаженное тело под ним. — Ты прекрасен, — прошептал он. — Знаешь это? Гедеон хотел ответить что-то язвительное, но слова застряли в горле. Потому что так, как Люмьер смотрел на него сейчас, на него не смотрел никто и никогда. С благоговением. С обожанием. С голодом — да, но с таким голодом, который не пугал, а наоборот, заставлял чувствовать себя желанным. Люмьер спешно стянул с себя оставшуюся одежду. И Гедеон невольно залюбовался: рельефный пресс, широкие плечи, мускулистые руки — все то, чего ему самому так не хватало. Он протянул руку и провел пальцами по горячей коже, чувствуя, как та вздрагивает под его прикосновением. Люмьер тихо усмехнулся — и Гедеон заметил, как краска заливает его щеки. Он краснеет. Даже сейчас. Даже такой — возбужденный, властный, — он краснеет от моих прикосновений. — Нравлюсь? — спросил Люмьер с нервной усмешкой. — Есть немного, — ответил Гедеон в своей обычной холодной манере, но его голос дрогнул на последнем слове. Люмьер наклонился над ним, одной рукой придерживая за шею, и принялся целовать — медленно, тягуче, спускаясь от губ к подбородку, от подбородка к шее, от шеи к ключицам. Его губы оставляли влажные дорожки на разгоряченной коже, а зубы — легкие отметины, которые к утру превратятся в синяки. Гедеон стонал — сначала тихо, прикрывая рот ладонью, потом все громче, все откровеннее. — Не сдерживайся, — прошептал Люмьер ему в ухо. — Я хочу тебя слышать. И Гедеон сдался. Он запустил пальцы в светлые волосы альфы, прижимая его голову плотнее к своему телу, и стонал — громко, бесстыдно, не узнавая собственный голос. А потом Люмьер спустился ниже. Его пальцы — длинные, ловкие, — коснулись самого сокровенного места, и Гедеон вздрогнул. Один палец вошел легко — смазки было так много, что он скользнул внутрь почти без сопротивления. За ним последовал второй, потом третий. — Как же ты течешь, — выдохнул Люмьер, и его голос звучал почти благоговейно. — Прямо целый водопад. Какое же у тебя распутное тело... Гедеон хотел возмутиться, но вместо этого застонал — громко, протяжно, — когда пальцы внутри него задвигались быстрее, глубже, растягивая, подготавливая. Он чувствовал себя переполненным, растянутым, но этого было мало. Ему хотелось большего. Ему хотелось его. — Продолжай... — прошептал он, притягивая лицо Люмьера к себе и целуя его — глубоко, страстно, издавая прямо в его рот те самые неприличные, эротичные звуки, от которых у самого краснели уши. Люмьер оторвался от него, тяжело дыша. Он вытащил пальцы и, глядя Гедеону прямо в глаза, медленно, демонстративно, облизал их. Гедеон замер, не в силах отвести взгляд. Он облизал пальцы. Те самые пальцы, которые только что... А потом Люмьер наклонил голову и сплюнул на свой член — тот самый, большой и твердый, который Гедеон так жадно рассматривал минуту назад. Слюна смешалась с предэякулятом, и Уолдин принялся водить рукой по всей длине, хрипло постанывая и не отрывая от Гедеона возбужденного взгляда. Он делает это для меня. Показывает мне. Гедеон не выдержал. Он поднялся на четвереньках, мягко толкнул Люмьера на кровать и навис над ним. Его рука легла поверх руки Уолдина, останавливая движение, и он сам принялся водить по члену — неумело, но с каждым движением все увереннее, все смелее. Люмьер стонал — хрипло, протяжно, — и иногда поправлял его: «Медленнее... вот так... да, Гед, именно так...» Гедеон наклонился и провел языком по головке. Люмьер дернулся, его пальцы вцепились в простыни. Гедеон взял член в рот — почти полностью, насколько хватало умения, — и задвигал головой. Намокшие глаза слезились, челюсть начинала болеть, но он не останавливался. Ему хотелось довести этого альфу до предела. — Гед! — голос Люмьера прозвучал резко, почти испуганно. — Сейчас... я сейчас... Гедеон едва успел отстраниться, как Люмьер кончил — с глухим стоном, запрокинув голову и зажмурившись. Горячие капли попали на грудь Гедеона, на простыни, на его руку. Несколько мгновений они оба тяжело дышали. Гедеон смотрел на Люмьера — раскрасневшегося, взъерошенного, с блаженной полуулыбкой на губах, — и чувствовал странную смесь гордости и разочарования. Ему понравилось. Но он хотел большего. — Все самое приятное досталось только тебе, — сказал он деланно жалостливым голосом. — А мне ничего. Люмьер резко приподнялся на локтях. Его глаза — все еще затуманенные после оргазма — смотрели на Гедеона с удивлением. — Ты серьезно? — спросил он. — Ты думаешь, я на этом остановлюсь? Он перевернул Гедеона на спину одним быстрым движением — так, что тот ахнуть не успел, — и навис над ним. — Я хочу кончить в тебя, — прошептал он, и его голос был полон такой неприкрытой похоти, что Гедеон вздрогнул. — Я хочу слышать, как ты стонешь, когда я буду внутри. Вот чего я хочу. Гедеон обхватил его горячее тело руками, притягивая ближе. А потом вспомнил. — Люмьер, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно серьезно. — А как же защита? У тебя же должны быть... презервативы. Люмьер замер. На несколько долгих мгновений в комнате повисла тишина. А потом он заговорил — тихо, неуверенно, совсем не так, как минуту назад. — А я был бы рад, — сказал он, и его голос звучал странно, непривычно мягко, — если бы ты залетел от меня. Я бы хотел сына. Или дочку. Похожих на тебя. И внешне, и характером. — Он помолчал, а потом добавил, глядя Гедеону прямо в глаза: — Как смотришь на это? Может... сделаем малыша? Гедеон всматривался в лицо Люмьера в полумраке комнаты. Тот говорил серьезно. Абсолютно, пугающе серьезно. Никакой насмешки, никакой игры. Только нежность. Только надежда. Малыша. Он хочет от меня ребенка. — Я... — Гедеон запнулся. — Я не уверен, что смогу справиться. С ребенком. С семьей. Я никогда... — Ты будешь не один, Гед, — перебил его Люмьер. Он приподнялся на локте и очень внимательно, очень бережно заглянул ему в лицо. — Я буду рядом. Всегда. Мы справимся вместе. Гедеон смотрел на него — на этого странного, самонадеянного, безумно заботливого альфу, который отказался от денег, который лазал под его окнами, который краснел от поцелуев и рычал от возбуждения. На человека, который за какие-то несколько недель стал ему ближе, чем кто-либо за всю жизнь. — Тогда... — он выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Почему бы и нет? Если получится... станем родителями. Последнее слово он произнес тихо, почти шепотом, словно пробуя его на вкус. Родителями. Это звучало странно. Пугающе. И в то же время — невероятно правильно. Люмьер тихо, нежно рассмеялся и обнял его — крепко, надежно, словно обещая защитить от всего мира. А потом прошептал, касаясь губами его уха: — Я люблю тебя, Гед. Может, это глупо говорить сейчас, но... я люблю тебя. Гедеон не ответил словами. Он просто притянул Люмьера к себе и поцеловал — глубоко, долго, вкладывая в этот поцелуй все то, что пока не мог выразить иначе. А потом, оторвавшись, прошептал: — Я тоже. Кажется, я тоже тебя люблю. И в этот момент — когда слова были сказаны, когда барьеры рухнули, — Люмьер вошел в него. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Гедеон застонал — на этот раз не от боли, а от переполняющего чувства наполненности, правильности, завершенности. Вот так. Именно так. Именно с ним. Их тела двигались в унисон, запахи смешивались в единый, пьянящий аромат, стоны переплетались в странную, но прекрасную мелодию. И где-то глубоко внутри — там, где зарождается новая жизнь, — возможно, уже начинало биться крошечное сердце.

***

Следующие два дня прошли как в тумане. Гедеон почти не покидал комнату Люмьера. Они ворковали друг с другом — шептали глупости, смеялись над пустяками, целовались до опухших губ, а потом снова сливались телами, словно не могли насытиться друг другом. Слуги-беты приносили еду к дверям и бесшумно исчезали, зная, что тревожить хозяина в период гона не стоит. Люмьер оказался именно таким альфой, каким Гедеон его представлял: страстным, но заботливым, властным, но нежным. Он всегда спрашивал, удобно ли Гедеону. Всегда следил за его реакцией. Всегда готов был остановиться, если бы тот попросил. И Гедеон ни разу не попросил. На третий день жар начал спадать. Запах лаванды уже не был таким одуряющим, а мысли — такими спутанными. Гедеон лежал в постели, уткнувшись носом в плечо Люмьера, и чувствовал, как внутри разливается странное, непривычное спокойствие. — О чем думаешь? — спросил Люмьер, перебирая его волосы. — О том, что я был дураком, — ответил Гедеон. — Все эти годы. Я так боялся этого... близости, уязвимости, — что отказывался от того, что могло сделать меня счастливым. — А сейчас? — Люмьер улыбнулся. — Сейчас ты счастлив? Гедеон помолчал, а потом поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Да, — сказал он. — Кажется, да. Люмьер поцеловал его в лоб — нежно, почти благоговейно, — и прижал к себе крепче. — Это только начало, Гед. Только начало. И Гедеон поверил.