Лаванда и хвоя

Спустя почти неделю пребывания в доме Люмьера — неделю, наполненную жаркими объятиями, тихими разговорами до рассвета и попытками привыкнуть к тому, что теперь их двое, — Гедеон наконец вернулся в особняк Хитклифов. Он переступил порог с тем самым чемоданчиком, с которым уезжал, и с совершенно новым ощущением внутри. Что-то изменилось. Не только в теле — хотя тело до сих пор помнило каждое прикосновение Люмьера, каждый поцелуй, каждую ночь, проведенную в его объятиях. Изменилось что-то в душе. Словно треснула и осыпалась та ледяная броня, которую он выстраивал годами, а под ней обнаружилось... сердце. Живое, теплое, уязвимое. И оно билось сейчас быстрее обычного. Он не успел дойти до лестницы, как из гостиной выскочил Готье. Его пионовый запах был теплым и взволнованным, а голубые глаза сияли таким неприкрытым любопытством, что Гедеон сразу понял: допроса не избежать. — Ну?! — воскликнул Готье, преграждая брату путь. — Как все прошло? Рассказывай! Гедеон попытался обойти его, но младший брат ловко сместился в сторону, продолжая сверлить его взглядом. — Ничего особенного, — сухо ответил Гедеон, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя щеки уже начали предательски розоветь. — Обычная течка. Ничего такого, о чем стоило бы рассказывать. — Обычная течка?! — Готье всплеснул руками. — Гед, ты провел с альфой почти неделю! С альфой, в которого ты, между прочим, влюблен! И ты хочешь сказать, что ничего особенного не произошло? — Именно так. — А почему ты тогда краснеешь? — Я не краснею. — Краснеешь-краснеешь. У тебя даже уши покраснели. Гедеон раздраженно выдохнул и предпринял еще одну попытку обойти брата. Безуспешно. — Ну Гед! — Готье сделал щенячьи глаза. — Я же твой брат. Я же за тебя волновался. Расскажи хоть что-нибудь! Он был нежен? Он тебя не обидел? Тебе понравилось? — Готье! — Гедеон резко остановился и легонько стукнул брата по затылку — тот самый жест, который он использовал только в moments крайнего раздражения или крайней неловкости. — Ты слишком много хочешь знать. Может, мне тебе еще весь процесс в подробностях описать? Прямо по минутам? Он ожидал, что Готье смутится и отстанет. Но младший брат лишь хитро ухмыльнулся, потирая затылок, и выдал: — А я не против. Мне даже интересно. Сравню со своим опытом. Гедеон шумно выдохнул, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и шею, и даже кончики ушей. Он резко развернулся и зашагал к лестнице, больше не оборачиваясь. Вслед ему донесся тихий смех Готье. — Ладно-ладно, молчу! — крикнул тот. — Но ты все равно счастливый. Я вижу. Гедеон не ответил, но уголки его губ невольно дрогнули. Да, он был счастлив. Впервые за много лет — по-настоящему, глубоко, до дрожи в кончиках пальцев. Но признаваться в этом вслух — даже самому себе — все еще было страшно. Отец, к счастью, не стал устраивать допросов. Когда Гедеон спустился к ужину, Уильям Хитклиф лишь бросил на него короткий, но проницательный взгляд, в котором читалось все: и понимание, и молчаливая поддержка, и что-то похожее на отцовскую гордость. Он не задавал вопросов — и Гедеон был ему за это бесконечно благодарен. Обсуждать подробности своей личной жизни с отцом было выше его сил. Особенно сейчас, когда эти подробности были такими... откровенными. Такими свежими в памяти. Такими жаркими. За ужином царило молчание, но это было уютное, семейное молчание. Габриэла, младшая сестра, щебетала о своих занятиях, Готье косился на Гедеона с понимающей улыбкой, а Уильям иногда бросал на старшего сына теплые взгляды, от которых у того что-то сжималось в груди. Лавандовый запах Гедеона, все еще немного более насыщенный, чем обычно, смешивался с ароматом пионов Готье и легким, едва уловимым запахом старой бумаги и кожи — ароматом отца, к которому Гедеон привык с детства. После ужина он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и наконец позволил себе выдохнуть. Сел на кровать, обхватил колени руками и уставился в окно, за которым сгущались сумерки. На пальце левой руки, на безымянном, пока еще ничего не было — но Гедеон почему-то то и дело касался этого места, словно ожидая, что там что-то появится. Я скучаю по нему. Прошло всего несколько часов, а я уже скучаю. Он сам удивился этой мысли. Раньше он ценил одиночество, искал его, прятался в нем. А теперь комната без Люмьера казалась пустой и слишком тихой. Слишком холодной. Слишком... лавандовой. Ему не хватало хвойного аромата, смешанного с его собственным. Не хватало тепла чужого тела рядом. Не хватало тихого смеха и нежных слов, которые Люмьер шептал ему по ночам. Я стал зависимым. Зависимым от альфы. От его запаха, его голоса, его прикосновений. Эта мысль должна была бы испугать его. Но вместо страха Гедеон почувствовал странное, глубокое спокойствие.

***

Несколько дней спустя Люмьер пришел сам. Он появился на пороге особняка Хитклифов не как гость, а как человек, который уже чувствовал себя здесь частью семьи. Слуги-беты встретили его приветливо, проводили в гостиную, предложили чай. Уильям Хитклиф, проходивший мимо, тепло пожал ему руку. Все словно говорило о том, что этот альфа — свой. Родной. Желанный. Но Гедеон, услышав знакомый голос в холле, не бросился к нему с объятиями, как можно было бы ожидать. Вместо этого он вылетел из своей комнаты, сбежал по лестнице, схватил Люмьера за плечи и принялся трясти его с такой силой, что Уолдин едва устоял на ногах. — Зачем?! — выпалил Гедеон, и его голос дрожал — от страха, от паники, от всего того, что копилось в нем последние несколько дней. — Зачем ты дал мне такую глупую идею — завести ребенка?! Я даже не обдумал это нормально! Я был под действием течки, я совсем потерял голову, но ты! Ты-то должен был понимать, что мы делаем! Люмьер растерянно моргнул. Он ожидал разного — радости, объятий, может быть, легкого смущения. Но не этого. Не паники в глазах любимого омеги. Не дрожащих пальцев, вцепившихся в его плечи. — Гед, успокойся, — начал он, но Гедеон не слушал. — Я не готов! Понимаешь? Не готов! Я никогда не думал, что стану... что я смогу... — он запнулся, не в силах произнести слово «родителем». — Я всю жизнь ненавидел свою природу, а теперь я должен... Он не договорил. Голос сорвался, и Гедеон замолчал, тяжело дыша. Его лавандовый запах был густым и горьким — в нем чувствовался настоящий, неприкрытый страх. Люмьер больше не колебался. Он шагнул вперед, мягко, но крепко обнял Гедеона, прижимая его к своей груди. Одной рукой он гладил его по спине, другой — зарылся пальцами в серебристые волосы. И одновременно с этим он выпустил свои феромоны — теплые, успокаивающие, хвойные. Запах дождя и леса окутал их обоих, смешиваясь с лавандой, смягчая ее горечь. — Тише, — прошептал он. — Тише, Гед. Слушай меня. Просто слушай. Гедеон замер в его объятиях. Его дыхание все еще было сбивчивым, но плечи уже не дрожали так сильно. — Если ты на самом деле забеременел, — продолжал Люмьер тихо, но твердо, — я останусь с тобой. Всегда. Как я могу бросить своего омегу? Тем более — омегу, который носит моего ребенка? — Но мы даже не планировали... — прошептал Гедеон куда-то в его грудь. — Я планировал, — признался Люмьер, и его голос прозвучал виновато, но решительно. — Я хотел этого. Хотел ребенка от тебя. Поэтому и предложил. Я надеялся, что ты не будешь против. Я надеялся, что... что ты тоже этого хочешь, где-то глубоко внутри. Гедеон поднял голову и посмотрел на него — растерянно, испуганно. — Ты... ты специально? — Не специально, — Люмьер покачал головой, и в его голубых глазах была абсолютная честность. — Вернее, я не думал в тот момент головой. Гон тоже лишает разума, знаешь ли. Я видел тебя — такого красивого, такого желанного, такого... моего. И я просто не мог думать ни о чем другом. Только о тебе. О нас. О том, что я хочу связать с тобой всю свою жизнь. Гедеон молчал. Его пальцы, все еще сжимавшие плечи Люмьера, чуть расслабились. — Если ты не готов сейчас, — продолжал Уолдин, и его голос стал мягче, — ты привыкнешь во время беременности. Я уверен. Ты почувствуешь, как он растет внутри тебя, и полюбишь его. А если нет... Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень. — Если нет, я заберу его себе. Но тогда... тогда я не смогу остаться с тобой. Потому что я не могу бросить собственного ребенка. Я не могу допустить, чтобы он рос в детском доме. Я знаю, каково это — потерять родителей. Я лишился их в шесть лет, и эта дыра... Голос Люмьера дрогнул. Он редко говорил о родителях — слишком больно было вспоминать. Но сейчас слова лились сами собой. — Эта дыра не затянулась до сих пор. Ни дядя, ни тетя, ни друзья — никто не смог заполнить ее. Я до сих пор помню их лица. Их голоса. Их запахи. Я помню, как отец учил меня фехтовать. Как мама читала мне перед сном. И когда их не стало... Он замолчал, опуская голову. Гедеон почувствовал, как его собственное сердце сжимается от сочувствия. Он знал эту боль. Потеря матери три года назад оставила в его душе такую же незаживающую рану. И он знал, что эта рана никогда не исчезнет полностью. — Твоя мама значила для тебя не меньше, чем мои родители для меня, — тихо сказал Люмьер, поднимая на него глаза. — Я видел, как ты говоришь о ней. Я слышал боль в твоем голосе. И я не хочу, чтобы наш ребенок когда-нибудь испытал такую же боль. Гедеон опустил взгляд. Его глаза погрустнели, и в них отразилась та самая старая, застарелая печаль, которую он носил в себе с того самого дня, когда мать ушла. Он вспомнил ее — нежную, красивую, с такими же серебристыми волосами, как у него. Вспомнил, как она улыбалась. Как пахла лавандой — совсем как он сам сейчас. Как держала его за руку, когда он болел. Я не хочу, чтобы мой ребенок потерял меня так же, как я потерял ее. Я не хочу, чтобы он остался один. Эта мысль ударила его с неожиданной силой. И вместе с ней пришло осознание: он уже думает об этом ребенке как о реальности. Уже представляет его — крошечного, беззащитного, пахнущего молоком и чем-то родным. Уже боится за него. Я хочу его. Я на самом деле хочу его. — Прости, — прошептал Гедеон, сильнее прижимаясь к Люмьеру и зарываясь лицом в его шею. — Прости меня. Я не должен был набрасываться на тебя. Я просто испугался. — Тебе не за что извиняться, — Люмьер гладил его по волосам, и его прикосновения были невероятно нежными. — Я понимаю. Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе. — Если я правда забеременел... — Гедеон запнулся, подбирая слова, — ...если это случилось, я готов. Я буду растить его. С тобой. Я не хочу, чтобы он был один. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя ненужным. Люмьер нежно улыбнулся, глядя на макушку Гедеона. А потом наклонился и поцеловал его в лоб — так же нежно, как в ту ночь под луной. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я люблю его. Даже если он еще не родился. Даже если он — всего лишь возможность. Гедеон приподнял голову, чтобы что-то ответить, но Люмьер уже воспользовался этим. Он наклонился и поцеловал его — страстно, глубоко, словно пытаясь передать через этот поцелуй все, что не мог выразить словами. Гедеон ответил мгновенно — его губы приоткрылись навстречу, пальцы скользнули по щекам Люмьера, обхватывая его лицо так, словно он боялся, что тот исчезнет. Они целовались долго — до опухших губ, до полной нехватки воздуха, до того момента, когда сердце Гедеона перестало биться в панике и начало биться в унисон с сердцем Люмьера. Его лавандовый запах больше не был горьким. Теперь он был теплым, сладким, полным надежды. Когда они наконец оторвались друг от друга, Люмьер принялся бегло оглядывать лицо Гедеона — его раскрасневшиеся щеки, припухшие губы, блестящие серо-голубые глаза. И шептал, не в силах остановиться: — Ты такой красивый... нет, даже не красивый — прекрасный. Самый прекрасный омега на свете. Как мне повезло, что твой отец написал мне то письмо... Я люблю тебя, Гед. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Я хочу... Он замолчал, хитро улыбнувшись. — ...я хочу тебя сейчас. Гедеон, который только что таял от его слов, моментально напрягся. Его брови нахмурились, и он легонько стукнул Люмьера по затылку — точь-в-точь как Готье несколькими днями ранее. — Все-таки ты тот еще болван, — пробормотал он, отстраняясь и скрещивая руки на груди. — Зря я не обдумал все заранее. Он отвернулся, пряча лицо. На самом деле он сделал это не потому, что разозлился. А потому, что почувствовал, как краска снова заливает щеки. Такие слова ему никогда никто не говорил. Никто не называл его прекрасным. Никто не говорил, что хочет прожить с ним всю жизнь. А для Люмьера это, казалось, было плевым делом — говорить такие вещи, осыпать его комплиментами, смотреть на него с таким откровенным обожанием. Интересно, он со всеми своими омегами так себя вел? Говорил им такие же слова? Так же целовал, обнимал, смотрел? Гедеона с неожиданной силой захлестнула волна ревности. Она поднялась откуда-то из глубины живота — горячая, обжигающая, собственническая. Ему вдруг стало обидно. Обидно за то, что кто-то до него слышал эти слова. Чувствовал эти прикосновения. Видел эту улыбку. Люмьер, заметив его настроение, тихо подошел сзади, положил подбородок на плечо Гедеона и обхватил его тонкую талию руками. Его хвойный запах окутал их обоих — теплый, успокаивающий, но с легкой ноткой веселья. — Гед, ну чего ты дуешься? — прошептал он, касаясь губами его уха. — Я просто хотел быть честным с тобой. Гедеон злобно зыркнул на него искоса, но не отстранился. — И скольким до меня ты пудрил мозги? — спросил он мрачно, и в его голосе звучала неподдельная обида. — Скольким омегам говорил, что они прекрасны? Скольких целовал? Скольких обнимал вот так? Люмьер на мгновение замер. А потом его губы растянулись в той самой хитрой, понимающей улыбке, которую Гедеон уже успел выучить наизусть. — А-а-а, — протянул он, и в его голосе звучало столько же нежности, сколько и веселья, — так мой мальчик ревну-у-ует. — Я не... Гедеон не успел договорить. Люмьер притянул его лицо к себе и нежно поцеловал в недовольно скривленные губы. Мягко, почти вопросительно, словно спрашивая разрешения. А потом, когда Гедеон не отстранился, его поцелуй стал глубже. Он приоткрыл губы любимого, просовывая язык, и Гедеон — сам не заметив как — ответил. Его руки привычно обхватили лицо Люмьера, пальцы скользнули по скулам, зарылись в светлые волосы. Он целовал его так отчаянно, словно боялся, что Люмьер исчезнет, стоит только отпустить. И в этом поцелуе было все: и ревность, и обида, и любовь, и страх потери. И отчаянная, жадная надежда на то, что этот альфа — действительно его. Только его. Когда они наконец оторвались друг от друга, Люмьер прошептал, касаясь своим лбом его лба: — Никому. Никому я не говорил таких слов. Никого не целовал так. Никого не любил. Только тебя. Ты веришь мне? Гедеон посмотрел в его глаза — голубые, искренние, полные такой любви, что у него перехватило дыхание. И кивнул. — Верю. Ни Гедеон, ни Люмьер не заметили, что дверь в комнату была приоткрыта. И уж тем более они не знали, что снаружи, затаив дыхание, стояли двое. Готье и Скэриэл, проходившие мимо, замерли на месте, когда услышали приглушенные голоса. Сначала они просто хотели пройти мимо. Но потом Готье — ведомый братским любопытством и искренней тревогой за Гедеона — заглянул в щель. И застыл. То, что он увидел, заставило его сердце забиться быстрее. Его старший брат — тот самый холодный, неприступный, вечно язвительный Гедеон, который скорее умер бы, чем показал свои чувства, — сейчас целовался с альфой так, словно от этого поцелуя зависела его жизнь. Его пальцы обхватывали лицо Люмьера с такой нежностью, с таким отчаянием, что у Готье защипало в глазах. Скэриэл, стоявший рядом, тихо присвистнул. — Вот это да, — прошептал он. — А он, оказывается, умеет быть горячим. Кто бы мог подумать. — Скэр! — шикнул на него Готье, но было поздно. Скэриэл, заметив выражение лица своего возлюбленного — смесь радости, умиления и легкого смущения, — тихо рассмеялся и подошел ближе. Наклонившись к самому уху Готье, он прошептал, обжигая дыханием: — Чего это ты так засмотрелся на них? Оставь молодоженов в покое. Или... — его голос стал ниже, интимнее, — ...ты тоже хочешь поцелуй? А может, и большее? Готье покраснел до корней волос. Его пионовый запах стал гуще и теплее — явный признак того, что слова Скэриэла произвели на него эффект. Он легонько оттолкнул альфу, но тот и не думал отступать. Наоборот — прижал Готье к стене, заставляя вжаться спиной в прохладную поверхность. — Скэр, придурок, отойди! — зашипел Готье, в панике озираясь и косясь на дверь, за которой все еще стояли Гедеон и Люмьер. — Ну нашел же место! — Да плевать, — Скэриэл ухмыльнулся. — Все и так знают, почему чаще всего я прихожу к тебе ночью. Думаешь, твой отец не догадывается? Думаешь, слуги не знают? Готье хотел возразить, но не успел. Скэриэл наклонился и поцеловал его — глубоко, требовательно, проталкивая язык в рот. И Готье, забыв обо всем на свете, обвил руками его шею, отвечая на поцелуй с той же страстью. За дверью, в комнате, Гедеон и Люмьер все еще стояли в объятиях друг друга, не подозревая, что стали свидетелями — вернее, что свидетелями стали они сами.

***

Неделю спустя Гедеон проснулся с первыми лучами солнца — и сразу понял: что-то не так. Его желудок скрутило с такой силой, что он едва успел добежать до ванной. Его вырвало — резко, мучительно, до дрожи в коленях. Он просидел у унитаза несколько минут, пытаясь отдышаться, чувствуя, как холодный кафель под пальцами немного отрезвляет. Этого не может быть. Неужели... Мысль, которая пришла ему в голову, была одновременно пугающей и... радостной? Да, странно, но где-то глубоко внутри, под слоем паники, теплилась радость. Теплая, тихая, почти незаметная. Дрожащими пальцами он набрал номер Люмьера. Гудки тянулись мучительно долго, но наконец в трубке раздался сонный, но встревоженный голос: — Гед? Что случилось? — Меня тошнит, — выдохнул Гедеон. — С самого утра. Сильно. Пауза. А потом — резкий, полный надежды вдох. — Я сейчас буду. Жди меня. Я заеду в аптеку. Гедеон с какой-то глуповатой улыбкой, все еще продолжая мелко дрожать, умылся и посмотрел на себя в зеркало. Его отражение было бледным, под глазами залегли тени, но серо-голубые глаза сияли. Он провел пальцами по шее, на которой все еще виднелся укус — метка, оставленная Люмьером в одну из их жарких ночей. Метка, которая говорила всему миру: этот омега занят. Этот омега принадлежит альфе. Этот омега любим. Я ношу его метку. И, возможно, ношу его ребенка. От этой мысли его сердце забилось быстрее, а лавандовый запах стал теплее и слаще. Люмьер приехал быстро — Гедеон еще не успел толком одеться, просто накинул халат поверх домашней одежды. Когда он открыл дверь, Уолдин стоял на пороге с пакетом из аптеки и таким выражением лица, словно от слов Гедеона зависела его жизнь. — Вот, — выпалил он, протягивая пакет. — Три теста. Аптекарь сказал, что этого хватит для точного результата. Гедеон взял пакет дрожащими руками. Он посмотрел на тесты — три коробочки с яркими надписями, — и почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я... я не знаю, как их использовать, — признался он, и его голос прозвучал непривычно робко. — Я прочитал инструкцию, — Люмьер мягко улыбнулся. — Там все просто. Нужно... э-э... в общем, я тебе сейчас расскажу. Он объяснил — немного смущаясь, немного запинаясь, — как пользоваться тестом. Гедеон слушал, чувствуя, как краска заливает щеки, но не перебивал. Затем кивнул и скрылся в ванной. Пять минут ожидания показались вечностью. Гедеон сидел на краю ванны, глядя на три белые полоски, и молился — сам не зная кому и о чем. Чтобы получилось? Чтобы не получилось? Он и сам не знал, чего хочет больше. А потом на тестах начали проявляться линии. Сначала одна. Потом — вторая. На всех трех. Гедеон вышел из ванной, держа тесты в руках. Его лицо было растерянным, брови нахмурены, словно он пытался решить сложную математическую задачу. — Ты говорил, что должно проявиться две полоски... — начал он неуверенно, поднимая взгляд на Люмьера. — Ну... вот. Он протянул тесты. Люмьер взял их. Посмотрел. На его лице отразилась целая гамма эмоций: недоверие, радость, восторг, благоговение. А потом он расцвел. Просто расцвел — так, как цветет подсолнух на рассвете. Его улыбка стала такой широкой, что, казалось, щеки сейчас треснут. Глаза засияли ярче солнца. — Гед... — выдохнул он. — Гед, ты... Он не договорил. Вместо этого он бросился к Гедеону, подхватил его на руки и принялся кружить по комнате, заливисто смеясь. Его смех — громкий, красивый, заразительный — разносился по всему дому. Гедеон, сам не ожидая от себя такого, рассмеялся в ответ. Он смеялся так, как не смеялся уже много лет — открыто, искренне, от души. Его лавандовый запах смешался с хвойным ароматом Люмьера, и этот коктейль был пьянящим, дурманящим, самым прекрасным ароматом на свете. — У нас будет ребенок, — прошептал Люмьер, останавливаясь и прижимая Гедеона к себе. — У нас будет сын. Или дочка. Или даже двойня. Представляешь? — Представляю, — выдохнул Гедеон, все еще смеясь. — Я представляю. Люмьер принялся целовать его — лицо, лоб, щеки, нос, губы. Каждый поцелуй был полон такой любви, такой благодарности, такого счастья, что у Гедеона снова защипало в глазах. Когда буря эмоций немного улеглась, встал закономерный вопрос: как рассказать семье? Они сидели в комнате Гедеона и обсуждали это, время от времени прерываясь на объятия и поцелуи. Люмьер предлагал сделать подарок — красивую коробочку, внутри которой будут лежать тесты. Гедеон сомневался. — А если отец не поймет? — спросил он, хмурясь. — Он же никогда не видел эти тесты. Может, лучше просто сказать напрямую? — Гед, — Люмьер мягко рассмеялся, — у твоего отца трое детей. Думаешь, он не знает, как выглядит тест на беременность? Да он в этом, наверное, лучше нас разбирается. Гедеон задумался. В словах Люмьера была логика. — Ладно, — сдался он. — Сделаем подарок. Но кому дарить? Только отцу? Или всем сразу? — Давай только отцу, — предложил Люмьер. — Готье и Габриэле расскажем позже. А твой отец... он столько сделал для нас. Для тебя. Это он написал мне то письмо. Без него ничего бы не было. Он заслуживает узнать первым. Гедеон кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Люмьер был прав. Без отца они бы никогда не встретились. Без его отчаянного, полного надежды письма Гедеон до сих пор сидел бы в своей ледяной башне, боясь подпустить к себе кого-либо. Они нашли небольшую коробочку — бархатную, темно-синюю, — и аккуратно уложили в нее три теста. Затем, дождавшись завтрака (до которого Гедеона вырвало еще дважды, и Люмьер каждый раз держал его за руку и шептал успокаивающие слова), они направились к кабинету Уильяма Хитклифа. Гедеона заметно потряхивало — на этот раз совершенно точно от волнения. Его лавандовый запах был густым и немного горьковатым, выдавая тревогу. Люмьер бережно приобнял его за плечи, и прохладному телу Гедеона вмиг стало тепло. Уверенность — спокойная, надежная, альфья — передалась от Люмьера к нему, словно по невидимой нити. — Я сначала поговорю с ним сам, — шепнул Люмьер, останавливаясь у двери. — Ты подожди здесь. Гедеон неуверенно кивнул и остался топтаться у двери, прижимая коробочку к груди. Из кабинета доносились приглушенные голоса — сначала формальные приветствия, потом более теплые, почти радостные интонации. Словно встретились старые друзья. Через минуту в проеме показалась улыбающаяся голова Люмьера. — Заходи, — прошептал он. Гедеон сглотнул и, чувствуя, как колени слегка подгибаются, вошел в кабинет. Уильям Хитклиф сидел за своим массивным столом, и его проницательные глаза оглядели обоих парней с хитрым прищуром. Гедеон, что было совершенно непривычно, мялся и не знал, куда деть руки. Люмьер, напротив, выглядел уверенным и... сияющим? Да, он определенно сиял. — Господин Хитклиф, — начал Люмьер, и его голос звучал тепло и радостно, — мы хотели кое-что вам показать. — Ну что там у вас, голубки? — Уильям улыбнулся, откидываясь на спинку кресла. — Как я смотрю, вы хорошо спелись. — Отец... — Гедеон шагнул вперед и поставил коробочку на стол. — Лучше сам взгляни. Он вздохнул — тот самый вздох, который говорил: «будь что будет». Его пальцы дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. Уильям с интересом посмотрел на подарок, перевел взгляд с Люмьера на Гедеона, потом снова на коробочку. Медленно, словно смакуя момент, он открыл ее. И застыл. На несколько долгих, мучительных мгновений в кабинете повисла тишина. Уильям смотрел на три теста с двумя полосками, и его лицо было совершенно нечитаемым. Гедеон почувствовал, как внутри все холодеет. — Что это за шутка такая? — наконец произнес Уильям, и его голос был странным, напряженным. — Это не шутка... — взгляд Гедеона потускнел. Он опустил голову, готовясь к худшему. И вдруг — неожиданно для обоих парней — Уильям Хитклиф широко улыбнулся. Его лицо, обычно строгое и сдержанное, осветилось такой радостью, какой Гедеон не видел на нем с тех пор, как умерла мать. Он встал из-за стола и, распахнув объятия, направился к сыну. Гедеон опешил. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока отец не заключил его в крепкие, теплые объятия. И только тогда до него дошло: он принял. Он рад. — Почему-то я чувствовал, что скоро увижу что-то подобное, — прошептал Уильям, продолжая крепко сжимать сына. — Я так рад, Гедеон. Так рад! Гедеон почувствовал, как глаза предательски намокают, а к горлу подступает ком, не дающий сказать ни слова. Он обнял отца в ответ — впервые за долгие годы по-настоящему, не сдерживаясь. — Спасибо, — выдавил он, отстраняясь и опуская голову, незаметно утирая мокрые глаза. Люмьер стоял у стены, опершись плечом, и смотрел на эту сцену с теплой улыбкой. Его хвойный запах был ровным и умиротворенным. Но в кармане его куртки лежала еще одна коробочка — та, о которой пока никто не знал. И он ждал подходящего момента. Когда объятия закончились, он откашлялся. — Мистер Хитклиф, Гедеон, — начал он, и его голос прозвучал торжественно. — Вы же не думали, что у меня самого нет сюрприза? Гедеон, все еще пытавшийся принять непроницаемый вид, недоуменно уставился на него. Уильям тоже поднял брови. Люмьер подошел к нему и, глядя прямо в глаза, спросил: — Мистер Хитклиф, дадите ли вы мне разрешение жениться на вашем сыне? Уильям моргнул. Потом перевел взгляд на Гедеона, который застыл с приоткрытым ртом, не веря своим ушам. — Да, — наконец произнес Уильям, и его голос был полон тепла. — Я полностью за. Если только мой сын сам захочет этого. И он посмотрел на Гедеона. — Что?.. — прошептал тот. А Люмьер уже опустился на одно колено. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку, открыл ее — внутри лежало кольцо, простое, но элегантное, с тонкой серебряной полоской, — и произнес слова, которые Гедеон никогда не думал услышать в свой адрес: — Гедеон, любовь моя. Ты — лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Я не знаю, заслуживаю ли я тебя, но я знаю, что хочу провести с тобой каждый оставшийся день. Согласишься ли ты выйти за меня и сделать счастливейшим из смертных? Гедеон стоял, не в силах произнести ни звука. В горле стоял ком, по щекам текли слезы — на этот раз он даже не пытался их скрыть. Он посмотрел на отца, который активно кивал и улыбался, на Люмьера, который смотрел на него с такой надеждой и любовью, что сердце готово было разорваться. — Да, — прошептал он. — Да. И кинулся к Люмьеру, заключая его в объятия. Уильям подошел и обнял их обоих — своего сына и его будущего мужа. Они стояли так долго — втроем, — и Гедеон плакал, но это были счастливые слезы. Слезы человека, который наконец-то перестал бояться. Люмьер легким движением надел кольцо на его палец — тонкий серебряный ободок, который сиял в утреннем свете. Гедеон посмотрел на него, потом на Люмьера, потом на отца. И улыбнулся — той самой редкой, искренней улыбкой, которую до этого видели лишь избранные. Я счастлив. Кажется, я действительно счастлив.

***

Вечером того же дня, когда новость была рассказана Готье и Габриэле (первый расплакался от счастья и тут же принялся обнимать брата, вторая запрыгала на месте, хлопая в ладоши и крича: «Я стану тетей!»), Гедеон сидел в своей комнате у окна и смотрел на закат. Люмьер сидел рядом, держа его за руку — ту самую, на которой теперь красовалось кольцо. — О чем думаешь? — спросил он. — О том, что я никогда не думал, что это возможно, — тихо ответил Гедеон. — Счастье. Семья. Любовь. Я столько лет убегал от этого. Столько лет боялся. А теперь... — А теперь? — Люмьер мягко улыбнулся. — А теперь я не хочу убегать. Я хочу остаться. С тобой. Люмьер поцеловал его в висок и прижал к себе крепче. Их запахи — лаванда и хвоя — смешались в тихом, умиротворенном аккорде. А где-то глубоко внутри Гедеона уже билось крошечное сердце — сердце их будущего сына, который еще не родился, но уже был любим больше всего на свете. За окном садилось солнце, заливая комнату золотистым светом. И в этом свете, в тепле объятий и тихом биении двух сердец — большого и крошечного, — заканчивался один этап их жизни и начинался другой. Новый. Счастливый. Настоящий.