Лаванда и хвоя

Месяц пролетел как один день. Гедеон и сам не заметил, как в хлопотах и приготовлениях минули эти недели. Выбор костюмов, согласование списка гостей, заказ ресторана, бесконечные обсуждения деталей с Люмьером, который, кажется, готов был жениться на нём хоть каждый день — так он сиял от одной только мысли о предстоящей церемонии. И всё же была одна причина, по которой они так спешили. Причина, о которой Гедеон вспоминал каждое утро, просыпаясь с лёгкой тошнотой и привкусом металла на языке. Его живот пока оставался плоским — тем самым, аристократично-подтянутым, — но он знал, что это ненадолго. Ещё пара месяцев, и скрывать беременность станет невозможно. — Я не хочу выглядеть на собственной свадьбе... ну, ты понимаешь, — сказал он как-то вечером, когда они с Люмьером сидели в гостиной, просматривая каталоги свадебных костюмов. Люмьер поднял на него глаза, и в них заплясали те самые озорные искорки. — Понимаю что? — невинно переспросил он. — Не притворяйся, — Гедеон слегка покраснел и уткнулся в каталог. — Я не хочу, чтобы на фотографиях у меня был... ну... живот. Это неэстетично. — Гед, — Люмьер отложил каталог и взял его за руку, — ты будешь прекрасен в любом виде. С животом, без живота, в мешке из-под картошки — мне всё равно. Но если ты хочешь свадьбу сейчас — значит, будет сейчас. Я пойму. Гедеон благодарно сжал его пальцы и продолжил листать страницы, пряча смущённую улыбку. Была и вторая причина. Если отложить свадьбу до родов, ребёнок родится внебрачным. А в Октавии, где они жили, это всё ещё имело значение — пусть и не юридическое, но репутационное. Да и сами молодожёны не хотели, чтобы их сын или дочь появились на свет до того, как родители официально станут семьёй. — И потом, — заметил Люмьер, когда они обсуждали это за ужином с Уильямом, — после родов нам будет не до свадеб. Бессонные ночи, пелёнки, кормления... Какая уж тут церемония. Уильям одобрительно кивнул, а Готье, сидевший напротив, тихо хихикнул, представив Гедеона с младенцем на руках в перерыве между тостами. Так и решили: свадьба через месяц. Без пышных торжеств, без сотен приглашённых, без аренды бального зала. Только семья. Только самые близкие. И любовь — та самая, ради которой всё и затевалось. День свадьбы выдался солнечным и тёплым — редкая удача для середины осени. Золотые листья кружились в воздухе, устилая дорожки ЗАГСа ажурным ковром, и Гедеон, стоя у входа в ожидании своей очереди, подумал, что природа словно благословляет их союз. Он нервничал. Его лавандовый запах, обычно контролируемый и сдержанный, сейчас то и дело пробивался сквозь лёгкие подавители, выдавая волнение. Пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, то поправляли и без того идеально сидящий белоснежный пиджак. Белый костюм был его выбором — классический, с серебряной отделкой по краям, с теми самыми пышными рукавами, которые он так любил. Только теперь рубашка была не серой и не синей, а белоснежной, словно первый снег, а галстук — серебряным, под цвет волос. — Ты прекрасен, — прошептал Готье, поправляя брату воротник. — Люмьер упадёт в обморок, вот увидишь. — Не говори глупостей, — отозвался Гедеон, но уголки его губ дрогнули. Люмьер ждал его внутри. В своём чёрном костюме — строгом, идеально подогнанном по фигуре, с той самой серебряной цепочкой на шее, — он стоял у алтаря и смотрел на дверь с таким выражением, словно от того, что сейчас произойдёт, зависела вся его жизнь. Завидев Гедеона, он замер. Его голубые глаза расширились, губы приоткрылись, и на мгновение он стал похож на мальчишку, впервые увидевшего чудо. Он прекрасен. Мой омега. Мой будущий муж. Мать моего ребёнка. Гедеон шёл к нему медленно — не потому, что сомневался, а потому, что хотел запомнить этот момент навсегда. Запомнить, как солнечный свет падает на лицо Люмьера. Как дрожат его пальцы, сжимающие букет лаванды — их общий букет, составленный из его и его собственного запаха, воплощённого в цветах. Как смотрит на него отец — с гордостью и тихой, сдержанной радостью. Как Готье уже украдкой смахивает слезу, а Габриэла, ещё не до конца понимающая торжественность момента, радостно машет старшему брату рукой. — Ты прекрасен, — выдохнул Люмьер, когда Гедеон подошёл и встал рядом. — Ты тоже... — ответил Гедеон, и в его голосе прозвучала та самая насмешливая нежность, которую он приберегал только для Люмьера. Церемония была короткой, но пронзительной. Регистратор — пожилой мужчина с добрыми глазами, бета, — произносил положенные слова, но они не казались формальными. Они казались... правильными. Важными. Настоящими. — Люмьер Уолдин, согласны ли вы взять в мужья Гедеона Хитклифа? Обещаете ли вы любить его, поддерживать, быть рядом в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит вас? Люмьер посмотрел на Гедеона — долгим, глубоким взглядом, в котором было всё: и благодарность, и любовь, и обещание, — и сказал: — Согласен. Обещаю. Его хвойный запах — тёплый, уверенный, — окутал Гедеона, смешиваясь с лавандой, и на мгновение ему показалось, что они парят в облаке собственного, уникального аромата. — Гедеон Хитклиф, согласны ли вы взять в мужья Люмьера Уолдина? Обещаете ли вы любить его, поддерживать, быть рядом в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит вас? Гедеон на мгновение замер. Не потому, что сомневался, — а потому, что в этот момент на него нахлынуло всё сразу. Вспомнился тот день, когда отец впервые заговорил о том, что ему нужен альфа. Вспомнилось письмо, которое он не читал, но о котором знал. Вспомнилась первая встреча — с подглядыванием под окнами и язвительными насмешками. Фехтование. Поцелуй. Ночь под луной со слезами и объятиями. Их течка и гон. Признания. Предложение. И вот теперь — этот момент. — Согласен, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Обещаю. Обмен кольцами был коротким, но трогательным. Люмьер надел кольцо на палец Гедеона — тонкий серебряный ободок, который идеально подошёл к тому самому помолвочному кольцу. Гедеон, чуть дрожащими пальцами, надел кольцо на палец Люмьера — и их руки на мгновение замерли, сплетённые вместе. Два кольца. Два сердца. Одна судьба. — Объявляю вас мужьями, — произнёс регистратор, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Можете поцеловаться. Люмьер не заставил просить дважды. Он притянул Гедеона к себе и поцеловал — нежно, но крепко, обещая этим поцелуем всё то, что не мог выразить словами. Гедеон ответил — и на мгновение весь мир перестал существовать. Остались только они двое. Их запахи. Их дыхание. Их любовь. А потом раздались аплодисменты. Уильям Хитклиф, стоявший в первом ряду, хлопал сдержанно, но на его глазах блестели слёзы — те самые, которые он ни за что не позволил бы себе пролить в обычный день. Его старший сын, тот самый, за которого он так боялся, нашёл своё счастье. Нашёл человека, который полюбил его таким, какой он есть. И от этого сердце старого банкира наполнялось гордостью и покоем. Готье плакал, не скрываясь. Его пионовый запах был тёплым и чуть влажным — как утренний сад после дождя. Он держал за руку Скэриэла и улыбался сквозь слёзы, глядя на брата. — Я так рад, — прошептал он, и этих слов было достаточно, чтобы описать всё, что он чувствовал. Скэриэл, стоя рядом, хмурился — не от злости, а от досады. Ему было восемнадцать, Готье — семнадцать. По законам Октавии совершеннолетие наступало в девятнадцать, а значит, он пока не мог сделать предложение своему любимому омеге. — Вот подожди, — прошептал он, наклонившись к уху Готье, — через год мы с тобой тоже так стоять будем. Только ты у меня в белом, а не в этом... — он кивнул на синий костюм Готье, — ...хотя в синем ты тоже ничего. Готье шмыгнул носом и легонько пихнул его локтем, но улыбка стала ещё шире. Габриэла, младшая сестра, плакала по другой причине. Она была ещё слишком мала, чтобы до конца понимать, что происходит, но одно она знала точно: её старший брат, который всегда защищал её, играл с ней, читал ей книжки перед сном, больше не будет жить с ними. Он уедет в дом своего мужа. И от этого становилось грустно. — Гед, — прошептала она, когда молодожёны проходили мимо, и дёрнула его за рукав. — Ты ведь будешь ко мне приезжать? Обещаешь? Гедеон остановился. Он присел перед сестрой — в своём белоснежном костюме, с кольцом на пальце и лавандовым шлейфом, — и посмотрел ей прямо в глаза. — Конечно, Габби. Ты же моя любимая сестра. Я буду приезжать к тебе каждую неделю. Обещаю. Габриэла кивнула, вытерла слёзы рукавом и улыбнулась. Гедеон поцеловал её в лоб и поднялся, чувствуя, как внутри разливается тепло. У него была семья. И теперь эта семья стала ещё больше. Со стороны Люмьера гостей было немного, но все они были дороги его сердцу. Дядя — высокий, седовласый мужчина, альфа, который взял племянника под опеку после смерти его родителей, — стоял с суровым, но гордым выражением лица. Когда-то их отношения были далеки от идеала: он был строг, требователен, и маленький Люмьер часто обижался на него. Но теперь, глядя, как его племянник стоит у алтаря, он чувствовал только одно — гордость. Бесконечную, отцовскую гордость. Рядом с ним стояла его жена — невысокая, пухленькая женщина с добрым лицом, омега с запахом ванили. Она плакала, не переставая, с самого начала церемонии. Для неё Люмьер был почти как сын — она вытирала ему слёзы, когда он тосковал по родителям, она пекла ему пироги на дни рождения, она переживала за него больше, чем за собственных детей. И сейчас, видя его счастливым, она рыдала от радости. — Надо же, — всхлипывала она, прижимая платок к глазам, — наш мальчик совсем взрослый... И муж у него такой красивый, такой статный... — Ну хватит, дорогая, — дядя мягко похлопал её по плечу. — Ты же хотела, чтобы он женился. Вот, дождалась. Их дети — мальчик и девочка, пяти и семи лет, — не понимали, почему взрослые плачут. Они то смеялись, то принимались спорить шёпотом о том, кто первый съест торт, и их беззаботное щебетание разбавляло торжественную атмосферу нотками уюта и жизни. Ресторан, который они выбрали, был тем самым — элитным, где проходило их первое свидание. Люмьер настоял на этом: ему хотелось, чтобы этот день был связан с тем самым местом, где они впервые по-настоящему поговорили. Где Гедеон впервые улыбнулся его шутке. Где они узнали друг о друге то, что не знал никто. Огромный круглый стол был накрыт белоснежной скатертью и уставлен цветами. Лаванда и хвоя — теперь уже живые, настоящие, — стояли в центре, и их аромат смешивался с запахами гостей, создавая ту самую, неповторимую атмосферу. Гедеон и Люмьер сидели во главе стола — как главные виновники торжества, — и принимали поздравления. — Дорогие мои, — начал Уильям Хитклиф, поднимая бокал с шампанским (для Гедеона предусмотрительно налили яблочный сок), — я хочу сказать тост. Когда-то я боялся, что мой старший сын никогда не найдёт того, кто сможет растопить его сердце. Я видел, как он страдает, как он прячется от мира, как он отрицает самого себя. И я чувствовал себя беспомощным. Он замолчал, переводя дыхание. Гедеон опустил глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но потом я написал одно письмо, — продолжил Уильям, и в его голосе прозвучала лукавая нотка. — И мне ответил молодой человек, который, как оказалось, когда-то в детстве дружил с моим сыном. Я надеялся на чудо — и чудо произошло. Люмьер, я благодарю тебя. За то, что ты принял Гедеона таким, какой он есть. За то, что полюбил его. За то, что сделал его счастливым. И за то... — он сделал небольшую паузу, хитро улыбнувшись, — ...за то, что скоро подаришь мне внука. Поднимем же бокалы за молодых! — За молодых! — хором подхватили гости. Когда отец закончил тост и сел, повисла короткая, тёплая пауза. А затем дядя Люмьера, мистер Уолдин, подал голос: Люмьер сжал руку Гедеона под столом — крепко, надёжно, — и прошептал: — Твой отец — удивительный человек. — Я знаю, — тихо ответил Гедеон. — Теперь и твой тоже. — И всё же, как вы познакомились? Уильям упомянул какое-то письмо... Люмьер и Гедеон переглянулись. На мгновение между ними промелькнуло безмолвное понимание — такое, какое бывает только у людей, прошедших вместе через многое. Люмьер едва заметно кивнул: давай расскажем. Хватит секретов. Гедеон опустил глаза, собираясь с мыслями, а затем заговорил — тихо, но отчётливо: — Мой отец написал Люмьеру письмо. Он знал его отца — они были друзьями. И он попросил... — Гедеон запнулся, подбирая слова, — ...попросил Люмьера помочь мне. У меня приближалась течка, а я... я всю жизнь скрывал, что я омега. Отец хотел, чтобы рядом со мной был кто-то надёжный. Кому он мог бы доверять. За столом воцарилась тишина. Гости — даже те, кто уже что-то подозревал, — слушали, затаив дыхание. — Я согласился, — подхватил Люмьер, и его голос прозвучал мягко, но уверенно, — потому что помнил Гедеона ещё с детства. Мы дружили, когда были совсем маленькими. И когда я прочитал письмо... я понял, что не могу отказаться. Не от денег — от него. — Он отказался от оплаты, — добавил Гедеон, и его голос чуть дрогнул. — В первый же день. Сказал, что поможет не ради денег. — И вы... — начала миссис Уолдин, прижимая платок к груди. — Мы встретились за месяц до течки, — продолжил Гедеон. — Познакомились. Поговорили. Я... сначала я был ужасен с ним. Язвил, насмехался. Думал, он такой же, как все альфы. Но он оказался другим. — А потом мы влюбились, — просто закончил Люмьер, пожимая плечами, словно это было самой естественной вещью на свете. — И вот мы здесь. — Так это твой отец вас свёл? — дядя Люмьера посмотрел на Уильяма с уважением. — Ну, мистер Хитклиф, вы, оказывается, не только банкир, но и сваха. Уильям скромно улыбнулся, а гости рассмеялись — тепло, одобрительно. Атмосфера, на мгновение замершая, снова стала лёгкой и радостной. — Я просто хотел, чтобы мой сын был счастлив, — сказал он. — И, кажется, у меня получилось. Затем поднялся дядя Люмьера, мистер Уолдин. Он кашлянул — сурово, по-деловому, — но его глаза выдавали глубокую, с трудом сдерживаемую радость. — Я не мастер говорить тосты, — начал он, — поэтому буду краток. Люмьер, я помню тебя мальчишкой, который плакал по ночам и не хотел есть манную кашу. Я помню, как ты впервые взял в руки рапиру и сказал, что станешь лучшим фехтовальщиком. Я помню, как ты взрослел, как совершал ошибки, как исправлял их. И сейчас, глядя на тебя и твоего мужа... Он запнулся. Миссис Уолдин, его жена, мягко коснулась его руки. — ...я горжусь тобой, сынок, — закончил он, и его голос дрогнул. — Я горжусь тобой. И я рад, что ты нашёл своего человека. Гедеон, добро пожаловать в семью. — Спасибо, — тихо произнёс Гедеон, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Миссис Уолдин, всё ещё утирая слёзы, добавила: — Мальчики, вы такие красивые вместе! Я просто не могу на вас наглядеться. Гедеон, дорогой, если тебе что-нибудь понадобится — совет, помощь, просто компания для прогулки, — ты всегда можешь обратиться ко мне. Я теперь твоя... ну, будущая бабушка вашего малыша, наверное? Все рассмеялись, а Гедеон, слегка покраснев, кивнул: — Спасибо, миссис Уолдин. Я обязательно это запомню. — Ой, да брось ты эти формальности! — она махнула рукой. — Зови меня тётей Мартой. Мы же теперь семья. Готье тоже не остался в стороне. Он поднялся, держа бокал с шампанским, и его пионовый запах был тёплым и чуть взволнованным. — Гед, — начал он, и его голос дрогнул, — я помню, как ты мне говорил, что никогда не найдёшь альфу, которому сможешь доверять. Что ты лучше проведёшь всю жизнь один, чем будешь как «все эти омеги». И я так боялся за тебя. А теперь... — он улыбнулся, глядя на брата, — теперь я вижу тебя с Люмьером и понимаю: ты был прав. Гедеон приподнял бровь. — Прав в чём? — В том, что не надо соглашаться на меньшее, чем настоящая любовь, — ответил Готье. — Ты ждал — и дождался. Я счастлив за тебя. За вас обоих. Будьте счастливы. Всегда. Он поднял бокал, и все гости последовали его примеру. Скэриэл, сидевший рядом, не преминул вставить своё слово: — Кстати, раз уж речь зашла о любви... — он обвёл всех хитрым взглядом, — надеюсь, через год мы тут снова соберёмся. Уже по другому поводу. Готье покраснел и спрятал лицо в ладонях, а гости понимающе засмеялись. — Скэр! — шикнул он. — Ну ты даёшь! — А что? — тот пожал плечами. — Я просто предупреждаю заранее. Чтобы вы там даты не занимали. Даже Уильям, обычно сдержанный в общении с нахальным ухажёром младшего сына, не смог сдержать улыбки. — А когда успели ребёночка сделать? — невинно спросила миссис Уолдин, и за столом повисла неловкая, но тёплая тишина. Гедеон залился краской, а Люмьер вдруг закашлялся, поперхнувшись шампанским. — Тётя Марта! — воскликнул он. — Ну это же личное! — А что такого? — она захлопала ресницами. — Я же не спрашиваю, как именно. Просто интересно, когда. Вы женаты всего пару часов, а ребёночек уже на подходе. Гедеон, всё ещё красный, тихо произнёс: — Это случилось... ну... примерно месяц назад. Во время... э-э... — Во время течки и гона, — закончил за него Люмьер, решив, что терять уже нечего. — Мы оба были немного не в себе. Но мы ни о чём не жалеем. — И правильно! — подытожил дядя. — Дети — это всегда счастье. Даже если они появляются немного... не по расписанию. Все снова рассмеялись. Атмосфера за столом была тёплой, уютной, почти домашней. Две семьи — Хитклифы и Уолдины, — ещё утром чужие друг другу, теперь сидели за одним столом, смеялись, шутили и чувствовали себя так, словно были знакомы всю жизнь. Гедеон наблюдал за ними и чувствовал, как внутри разливается странное, непривычное тепло. Счастье? Да, наверное, это оно и было. Тихое, спокойное, глубокое. То, о котором он не смел даже мечтать. — О чём думаешь? — тихо спросил Люмьер, наклоняясь к его уху. — О том, что я счастлив, — честно ответил Гедеон. — Впервые в жизни. По-настоящему. Люмьер улыбнулся и поцеловал его в висок. — Это только начало, — прошептал он. — Самое интересное ещё впереди. Вечер закончился поздно. Гости разъезжались по домам — уставшие, но счастливые. Уильям долго обнимал сына, прежде чем сесть в такси. Готье и Скэриэл, которые жили в особняке Хитклифов, уехали вместе с ним, и Готье ещё долго махал брату из окна автомобиля, пока тот не скрылся из виду. Габриэла, уже совсем сонная, прижималась к отцу и бормотала что-то о том, что хочет такое же красивое платье, как костюм у брата. — Белое с серебряными узорами? — уточнил Уильям. — Да, — пробормотала она. — Красивое. Дядя и тётя Люмьера тоже распрощались — тепло, с объятиями и обещаниями непременно навещать молодых. Миссис Уолдин расцеловала Гедеона в обе щеки и шепнула: — Береги его. Он кажется сильным, но на самом деле очень ранимый. — Я знаю, — так же шёпотом ответил Гедеон. — Обещаю. И вот наконец они остались вдвоём. Люмьер вёл машину медленно — не потому, что не умел быстрее, а потому, что хотел продлить этот момент. Момент, когда его муж — муж! — сидит рядом, положив голову на спинку кресла и глядя в окно, за которым проплывают огни вечернего города. — Я сделал для тебя комнату, — сказал Люмьер, первым нарушая молчание. — Прямо рядом с моей спальней. Там окна выходят на восток, так что по утрам будет солнце. А детская будет напротив. Я уже начал там кое-что обустраивать... Гедеон слушал его голос — оживлённый, радостный, — и чувствовал, как глаза снова наполняются влагой. Он смотрел в окно, стараясь не выдать своего состояния, и кивал, время от времени вставляя короткие «да» и «хорошо». Почему я плачу? Ведь это самый счастливый день в моей жизни. Но ответ был очевиден. Он больше не вернётся домой. Не будет завтракать с Готье в столовой особняка. Не будет читать Габриэле перед сном. Не будет заходить в кабинет отца, чтобы обсудить дела Академии. Вся его жизнь — та, к которой он привык, — осталась позади. А впереди — новая, неизвестная, пугающая и одновременно прекрасная. И всё же я счастлив. Потому что впереди — он. — Гед? — голос Люмьера вырвал его из раздумий. Машина остановилась у ворот их дома. Люмьер смотрел на него — встревоженно, внимательно, — и его хвойный запах стал чуть более густым, выдавая беспокойство. — Что случилось? — Ничего, — Гедеон попытался улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Просто... я не привык. Всё это так необычно. Жить отдельно от семьи. И не одному, а с... с любимым человеком. Он запнулся на слове «любимым» — всё ещё непривычно было произносить это вслух. Люмьер заметил это и мягко улыбнулся. — И ещё, — продолжил Гедеон, и его голос стал тише, — я подумал о том, как тебе было одиноко. Ты жил здесь один, без семьи, без близких... Я бы не смог так. Не смог бы долго. Люмьер молчал несколько мгновений. А потом его рука — тёплая, нежная, — легла на щёку Гедеона. Он повернул его лицо к себе, и их взгляды встретились. — Ты прав, — сказал он. — Мне было одиноко. Очень. Я привык к этому, но привыкнуть — не значит перестать чувствовать. Каждый вечер я возвращался в пустой дом и думал: когда-нибудь... когда-нибудь это изменится. Его большой палец скользнул по скуле Гедеона, стирая одинокую слезинку. — И вот это изменилось. Теперь у меня есть ты. Ты и наш малыш. — Он улыбнулся — той самой тёплой, нежной улыбкой, которую Гедеон так любил. — Теперь я не один. И ты не один. Мы вместе. Навсегда. Гедеон не ответил словами. Он просто потянулся вперёд, прижался к Люмьеру, зарываясь лицом в его плечо, и позволил себе несколько минут просто дышать. Вдыхать его хвойный запах. Чувствовать его тепло. Слышать его сердцебиение. Мой муж. Мой альфа. Моя семья. — Прости, — прошептал он, отстраняясь и утирая глаза. — Я постараюсь больше не раскисать. Сегодня прекрасный день, и я не хочу портить его плачем, как маленький ребёнок. Люмьер мягко рассмеялся: — Во-первых, ты ничего не портишь. Во-вторых, я люблю, когда ты показываешь эмоции. Почти никто не видит тебя таким, какой ты со мной. Это делает тебя... особенным. — А в-третьих? — Гедеон приподнял бровь. — А в-третьих, иногда мне будет казаться, что у меня двое детей, а не муж с ребёнком. Гедеон хмыкнул и, открывая дверцу машины, бросил: — Это мы ещё посмотрим. Может, это у меня будет двое детей. — Эй! — возмутился Люмьер, но в его голосе звучал смех. — Это ты на что намекаешь?! — Ни на что, — Гедеон усмехнулся и направился к дому. — Просто говорю факты. Они вошли в дом вместе — в свой общий дом. Люмьер провёл Гедеона на второй этаж, показывая комнаты. Он распахнул дверь в свою спальню — ту самую, где прошла их первая течка и гон, — и, улыбаясь, сказал: — А это наша спальня. Я подумал, что глупо спать раздельно после всего, что между нами было. Но если захочешь отдельную комнату — комната слева в твоём распоряжении. Гедеон стоял у порога, оглядывая знакомое пространство. Шторы были задёрнуты, постель свежая, на тумбочке стоял букет лаванды. И в этот момент — когда Люмьер стоял посреди комнаты, ожидая его ответа, — Гедеон почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Нежность. Благодарность. Любовь. Он быстрым шагом направился к Люмьеру, игнорируя его слова о «комнате слева», и, приподнявшись на носочках, поцеловал его. Прямо в губы. Крепко. Страстно. — Что... — только и смог выдохнуть Люмьер, когда они оторвались друг от друга. Гедеон прижался к его уху и прошептал — голосом, от которого у любого альфы подкосились бы колени: — Люмьер... ты ведь знаешь, как молодожёны проводят свою первую брачную ночь? Люмьер сглотнул. — Ну... д-да... — его голос предательски дрогнул. — Так вот, — продолжал Гедеон, и его пальцы скользнули по груди Люмьера, спускаясь всё ниже, — я тоже соскучился. По твоему члену. Люмьер покраснел так, как не краснел никогда в жизни. Он отвернулся, прикрывая рот рукой, чувствуя, как нижняя часть тела предательски реагирует на каждое слово, каждый жест, каждый вздох его мужа. — Гед, — простонал он, и в его голосе смешались мука и желание, — за что ты так со мной? — А что такого? — Гедеон невинно захлопал ресницами. — В браке это обыденное дело. Разве нет? Он почти вплотную прижался к Люмьеру и провёл рукой по его паху — легонько, едва касаясь, но достаточно, чтобы тот вздрогнул и тихо застонал. — Но... — Люмьер посмотрел на него почти жалобно, — ты же беременный! Я думал, нам теперь нельзя... Гедеон на миг замер. Потом — расхохотался. Искренне, звонко, запрокинув голову. — Ты серьёзно? — отсмеявшись, спросил он. — Ты думал, что во время беременности нельзя заниматься сексом? Целый год?! — Ну... я не знаю! — Люмьер выглядел растерянным и смущённым одновременно. — Я не хотел навредить ни тебе, ни малышу... — О боже, — Гедеон покачал головой, но в его глазах плясали весёлые искорки. — Люмьер, во время беременности очень даже можно. Главное — позы удобные подбирать. Не на живот, например. В глазах Люмьера что-то изменилось. На смену растерянности пришёл огонь — тот самый, который Гедеон так хорошо знал. Тот самый, который предвещал бурю. — То есть... — начал он, и его голос стал ниже, с той самой хрипотцой, — ...мы можем? — Можем, — подтвердил Гедеон. — И даже нужно. Люмьер больше не колебался. Он обхватил Гедеона руками, прижал к себе и, глядя ему прямо в губы, прошептал: — Чувствуешь? — он слегка качнул бёдрами, давая почувствовать своё возбуждение. — Он тоже скучал. По твоей развратной дырочке. Гедеон вздрогнул. По телу прошла дрожь — та самая, которую вызывал только Люмьер. Только его голос. Только его прикосновения. — Ну так почему бы не дать им то, чего они так хотят? — прошептал он, глядя на Люмьера из-под полуопущенных ресниц. И улыбнулся. Невинно. Но Люмьер знал: за этой невинностью скрывается омут. Он громко сглотнул. И, не медля больше ни секунды, подхватил Гедеона на руки. Тот лишь успел обхватить его шею. Люмьер опустил его на кровать — бережно, но настойчиво, — и принялся стягивать с себя одежду. Чёрный пиджак полетел на пол. За ним — рубашка, брюки, бельё. Его тело, рельефное и мускулистое, освещённое мягким светом ночника, было прекрасно — и Гедеон смотрел на него с тем самым взглядом, с каким охотник осматривает добычу. Люмьер стал стягивать одежду теперь со своего любимого. Наконец стянул с него бельё — последний предмет одежды, — и на мгновение замер, оглядывая обнажённое тело мужа. Худощавое, аристократичное, с едва заметным прессом и бледной, почти прозрачной кожей. То самое тело, которое Гедеон когда-то ненавидел за его омежью хрупкость. Но сейчас, под взглядом Люмьера — полным восхищения, обожания, голода, — он чувствовал себя... прекрасным. — Как же ты прекрасен, — прошептал Люмьер, и это прозвучало почти как молитва. — Я, кажется, никогда не устану это повторять. — Ты тоже не плох, — отозвался Гедеон с лёгкой усмешкой, и в его глазах заплясали те самые озорные искорки, которые Люмьер так любил. — «Не плох»? — Люмьер сделал оскорблённое лицо. — И это всё, что я заслужил? Я тут, между прочим, стараюсь, комплименты говорю, а ты... — А что не так? — Гедеон невинно захлопал ресницами. — Я вроде комплимент сделал. — «Не плох» — это не комплимент! Это... это оценка «удовлетворительно»! — возмутился Люмьер. — Я что, на троечку стараюсь? — А-а-а, — протянул Гедеон, и уголки его губ дрогнули в усмешке, — так ты хочешь, чтобы я сказал, что ты великолепен? Неотразим? Лучший альфа в мире? — Хотя бы! — Люмьер скрестил руки на груди, всё ещё притворно обиженный. — Идиот, — нежно проворковал Гедеон и, приподнявшись на локтях, поцеловал его. — Гед, — прошептал Люмьер, когда поцелуй прервался, — не заводи меня в лишний раз. Я и так на пределе. — Ну я же не заставляю тебя держать всё в себе, — беззаботно ответил Гедеон. И в следующую секунду ахнул: Люмьер резко вошёл в него двумя пальцами. Смазки было много — она текла, едва он начал ласкать Гедеона, — и пальцы скользнули внутрь почти без сопротивления. — Блять… — выдохнул Люмьер, чувствуя, как его собственный член становится каменно-твёрдым. — Какой же ты горячий… Видать, и правда заскучал. — Заткнись и продолжай… — прошептал Гедеон, выгибая спину. Люмьер не заставил просить дважды. Он двигал пальцами — быстро, глубоко, вбивая их в горячее, влажное нутро, — и одновременно покрывал тело Гедеона поцелуями, укусами, засосами. Его губы скользили по шее, по ключицам, по груди. Иногда он прикусывал кожу так сильно, что Гедеон вскрикивал, — но ни разу не попросил остановиться. Напротив: его стоны становились всё громче, всё откровеннее, и в них то и дело проскальзывали слова — «быстрее», «глубже», «сильнее». — Люмьер, хватит, — наконец выдохнул Гедеон, отрывая его голову от своей груди. — Войди уже. Пальцев мне всё равно не хватает… Люмьер посмотрел на него. Его губы были влажными, глаза — блестят, зрачки — почти на всю радужку от возбуждения. Он провёл рукой по своему члену, размазывая выступивший предэякулянт, приподнял ноги Гедеона выше и вошёл. Медленно, но глубоко. До самого конца. Гедеон застонал — так громко, что сам удивился. Член Люмьера казался больше, чем в прошлые разы. Может, сказался месяц воздержания? А может, просто то, что это была их первая брачная ночь — ночь, которую они запомнят навсегда. — Ах, Гед... — простонал Люмьер, замирая на мгновение. — Расслабься. Ты так сильно меня сжал... Я же сейчас кончу. Он ухмыльнулся уголком рта, но в его глазах была мука. Мучительное, почти невыносимое желание. Гедеон попытался расслабиться — и почувствовал, как член Люмьера входит ещё глубже, почти целиком. — Вот так, — прошептал он. — Теперь... двигайся. Люмьер наклонился, припадая губами к его шее. Одной рукой он придерживал бедро Гедеона, второй — взял его за подбородок, поворачивая лицо к себе. Их губы встретились — и в тот же момент он начал двигаться. Ритм был сначала медленным, почти ленивым. Но с каждым толчком он ускорялся, становился глубже, жёстче. Комната наполнилась звуками: влажными, шлёпающими, развратными до неприличия. Гедеон стонал — уже не сдерживаясь, не стесняясь, — и его лавандовый запах смешивался с хвойным, создавая тот самый, ни с чем не сравнимый аромат их страсти. — Сильнее, — выдохнул он. — Пожалуйста… Люмьер зарычал — низко, по-звериному, — и ускорился. Его бёдра двигались ритмично, сильно, а член вбивался в Гедеона так глубоко, что тот чувствовал его, кажется, до самого пупка, где рос их ребенок. Его пальцы вцепились в простыни, глаза закатились, с губ срывались бессвязные стоны. — Я сейчас... — прохрипел Люмьер. — Гед, я... — В меня, — выдохнул Гедеон. — Кончи в меня. И Люмьер кончил. С глухим, гортанным стоном, вбиваясь в любимое тело так глубоко, как только мог. Его семя наполнило Гедеона горячей волной, и это ощущение — наполненности, завершённости, правильности — добило и самого Хитклифа. Он застонал — громко, срывая голос, — и излился на свой собственный живот, даже не прикасаясь к члену. Несколько мгновений они лежали, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Потом Люмьер осторожно вышел из него, лёг рядом и притянул Гедеона к себе. — Это было... — начал он, но не нашёл слов. — Знаю, — прошептал Гедеон. — У меня тоже. Они лежали в тишине, прижавшись друг к другу. Их запахи — лаванда и хвоя, — смешивались в тёплый, уютный аромат. За окном светила луна — та самая, под которой Люмьер когда-то подглядывал за Гедеоном. Та самая, под которой Гедеон впервые признался себе, что любит этого альфу. — Спи, — прошептал Люмьер. — Завтра будет новый день. И ещё много-много дней после него. — И ночей? — сонно уточнил Гедеон. — И ночей, — пообещал Люмьер. — Особенно ночей. Гедеон улыбнулся, закрывая глаза. Его рука лежала на животе — там, где скоро появится маленькая выпуклость. Там, где уже рос их сын. Там, где билось крошечное, но такое сильное сердце. Я счастлив. Я действительно счастлив.