Лаванда и хвоя

Шесть лет спустя: Время летело незаметно. Дни сменялись неделями, недели — месяцами, и вот их сыну уже шесть. Гедеон сидел в гостиной, читая газету. На первой полосе красовалась статья о Совете Старейшин — что-то о новых реформах, о перестановках, о том, что совет ищет молодых специалистов. Когда-то он мечтал стать членом этого совета. Когда-то это было его главной целью в жизни. Но теперь... Теперь у него была другая жизнь. Из соседней комнаты доносились голоса. Люмьер, как обычно, пытался вбить в голову их сына всю школьную программу разом. — Лиам, ну посмотри сюда: дважды два — четыре. Дважды три — шесть. Это же просто! — Пап, я не понимаю... — голос Лиама звучал растерянно. — Ты слишком быстро говоришь. — Ничего не быстро! Вот смотри: два яблока положили в две корзины. Сколько всего яблок? — Четыре? — Правильно! А если корзин три? — Шесть? — Молодец! А теперь давай почитаем... — Пап, у меня всё смешалось. Можно я пойду погуляю? Гедеон усмехнулся, не отрываясь от газеты. Эта сцена повторялась почти каждый день. Люмьер, полный энтузиазма, пытался научить Лиама всему сразу — и математике, и чтению, и письму, и началам истории, — а Лиам, хоть и любил учиться (это он унаследовал от Гедеона, как и усидчивость), просто не мог усвоить столько информации за раз. — Ладно, иди, — Люмьер вздохнул, но тут же улыбнулся и потрепал сына по макушке. — Но вечером продолжим! Лиам радостно убежал во двор, и Гедеон отложил газету, подходя к окну. Он смотрел, как его сын карабкается на качели, и его сердце наполнялось теплом. Лиам был прекрасен. Светлые волосы Люмьера — густые, чуть волнистые, — и серо-голубые глаза Гедеона. Нос и подбородок — от Люмьера, брови и губы — от Гедеона. Телосложение — подтянутое, спортивное, как у альфы, которым он и был. Доминантный альфа — это подтвердили анализы сразу после рождения, и Гедеон помнил, как он выдохнул с облегчением, узнав об этом. Не потому, что он не любил бы сына-омегу — любил бы, конечно, любил бы так же сильно, — но мир был жесток к омегам, и Гедеон не хотел, чтобы его сын проходил через то, через что прошёл он сам. Сзади неслышно подошёл Люмьер и, обвив руками его талию, положил подбородок на плечо. — Опять за газетой? — спросил он. — Ты уже третью за сегодня читаешь. — Я просто... — Гедеон вздохнул. — Когда-то я хотел быть там. В Совете. А теперь... — А теперь у тебя есть мы, — тихо закончил за него Люмьер. — Ты жалеешь? Гедеон на мгновение задумался. Потом покачал головой. — Нет. Не жалею. Ни о чём. Он погладил лицо Люмьера — тот самый жест, который стал для них привычным за эти годы, — и почувствовал, как муж прижимается губами к его виску. — Знаешь, Гед, — вдруг начал Люмьер, и его голос прозвучал как-то... иначе. Серьёзнее. — Я давно хотел тебе кое-что рассказать. Гедеон вопросительно покосился на него. — Что именно? — Ты знаешь, чем доминантные альфы отличаются от обычных? — Тем, что они могут контролировать зачатие? — Гедеон нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. — Да, я читал об этом. — Именно, — Люмьер немного помолчал, и его хвойный запах стал чуть более напряжённым. — И я... я воспользовался этим. В день наших первых течки и гона. Гедеон замер. Его рука, всё ещё лежавшая на лице Люмьера, застыла. — Что ты сказал? — Я знал, что могу контролировать зачатие, — Люмьер говорил тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — И я... я хотел, чтобы ты остался со мной. Навсегда. Я боялся, что после течки ты уйдёшь. Что ты решишь, что это была просто сделка. Что ты снова закроешься в своей ледяной башне и не пустишь меня внутрь. И я... — Ты сделал мне ребёнка специально?! — Гедеон резко отстранился и развернулся к нему лицом. Его серо-голубые глаза метали молнии, а лавандовый запах стал резким и горьким. — Ты хочешь сказать, что Лиам... — Лиам — лучшее, что случилось в нашей жизни, — перебил его Люмьер, и его голос прозвучал с неожиданной силой. — Да, я поступил эгоистично. Да, я должен был сказать тебе раньше. Но я ни о чём не жалею, Гед. Посмотри на нас. Посмотри на него. Гедеон перевёл взгляд в окно, где Лиам всё ещё качался на качелях, что-то напевая себе под нос. Такой беззаботный. Такой счастливый. Их сын. — Ты обманул меня, — прошептал он. — Я не обманул. Я просто не сказал всей правды, — Люмьер шагнул ближе. — И я готов принять любую твою реакцию. Злись на меня. Кричи. Ударь, если хочешь. Но я не буду извиняться за то, что люблю тебя. За то, что хотел быть с тобой навсегда. Гедеон молчал. Его взгляд метался между Люмьером и окном. Гнев всё ещё кипел внутри, но постепенно... постепенно он начал стихать, уступая место чему-то другому. Чему-то, что было больше похоже на понимание. — Ты идиот, — наконец произнёс он, и в его голосе уже не было прежней ярости. — Ты мог просто сказать мне. Я бы... возможно, я бы сам остался. Ты не дал мне выбора. — Я знаю, — Люмьер опустил голову. — Но я слишком боялся тебя потерять. Гедеон снова посмотрел в окно. Лиам спрыгнул с качелей и теперь бегал по двору, гоняясь за бабочкой. Его светлые волосы развевались на ветру, а звонкий смех доносился даже сквозь закрытое окно. Если бы Люмьер не сделал этого, его бы не было. Нашего сына не было бы. Этого смеха, этих светлых волос, этих серо-голубых глаз — всего этого не было бы. — Знаешь, — тихо сказал Гедеон, поворачиваясь к мужу, — я даже рад, что ты это сделал. И ты прав — я никогда не смог бы представить свою жизнь без него. Без тебя. Без нас. Взгляд Люмьера просиял. Он шагнул вперёд и притянул Гедеона к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И всегда буду любить. — Я знаю, — ответил Гедеон, и в его голосе была та самая нежность, которую он когда-то так тщательно скрывал. — Я тоже тебя люблю. Несносный, самонадеянный, упрямый альфа. Они потянулись друг к другу, и их губы встретились в долгом, нежном поцелуе. Лаванда и хвоя смешались в тёплый, уютный аромат, который давно уже стал для них запахом дома. — Па-а-ап! Папочки! Они оторвались друг от друга и посмотрели в окно. Лиам стоял во дворе, уперев руки в боки, и хмуро оглядывал их. — Вы опять целуетесь? — строго спросил он. — Папа Люмьер говорил, что целоваться — это для взрослых! — Я?! — Люмьер возмущённо уставился на Гедеона. — Я такого не говорил! — Говорил! — крикнул Лиам. — В прошлый вторник! Ты сказал: «Подрастёшь — узнаешь»! Гедеон тихо рассмеялся: — Попался. — Ничего, сынок, — Люмьер высунулся в окно, — просто твой папа Гедеон такой вкусный и красивый, что я хотел его съесть. Но ты меня остановил! Лиам на мгновение замер, переваривая информацию. А потом — видимо, из-за серьёзного тона папы, — припустил к дому. — Не ешь его! — закричал он, вбегая в гостиную и принимаясь оттаскивать Люмьера от Гедеона. — Папа Гедеон хороший! Не ешь его! Ешь лучше конфеты! Люмьер расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову, — и подхватил сына на руки. — Ладно-ладно, — сказал он, всё ещё смеясь. — Не буду есть папу Гедеона. Ограничусь конфетами. — И поделись со мной! — тут же добавил Лиам. — Вот это уже наглость, молодой человек. — Ты сам сказал — конфеты! Гедеон смотрел на них — на своего мужа, который кружил по комнате хохочущего сына, — и улыбался. Той самой улыбкой, которую когда-то видели лишь избранные. А теперь её видели все — потому что теперь он не прятался. Вот оно. Счастье. Не то, о котором пишут в книгах или которое показывают в фильмах. А простое. Тихое. Настоящее. Состоящее из утренних поцелуев, таблицы умножения, сломанных качелей и недоеденных конфет. Из лаванды и хвои. Из трёх сердец, которые бьются в унисон. — Пап, — Лиам вдруг перестал смеяться и серьёзно посмотрел на Гедеона, — а правда, что я похож на тебя? — Правда, — Гедеон подошёл и погладил сына по голове. — Глаза, брови, губы — это мои. А вот то, что ты такой непоседа — это уже от папы Люмьера. — Эй! — возмутился Люмьер. — Я не непоседа! — Ты — энергиичный, — поправил его Гедеон с лёгкой усмешкой. — Я помню. Лиам захихикал. — Папа Люмьер энергиичный, а папа Гедеон — ворчливый, — заявил он. — Я не ворчливый! — настала очередь Гедеона возмущаться. — Ворчливый-ворчливый, — подтвердил Лиам. — Но я всё равно тебя люблю. И папу Люмьера люблю. Вы самые лучшие папы на свете. И он обнял их обоих — насколько хватало его маленьких рук, — прижимаясь к ним всем телом. Люмьер и Гедеон переглянулись поверх его головы и улыбнулись друг другу. Без слов. Просто так. Потому что слова были не нужны. Конец.