Слишком много лапок для одних объятий

Переезд

Тони нашёл квартиру за двадцать шесть часов. Не квартиру — этаж. Верхний, в старом промышленном здании в Бруклине, перестроенном в лофт. Высокие потолки — шесть метров. Открытые балки. Кирпичные стены. Огромные окна с матовым стеклом — свет проходит, но снаружи не видно. — Почему не башня? — спросил Питер, разглядывая фотографии на телефоне. — Потому что в башне — люди. Охрана, персонал, курьеры. А тебе нужно — — Тихо. — Тихо, — подтвердил Тони. — Отдельный вход. Грузовой лифт — без камер. Крыша — прямой доступ. Два соседних здания — нежилые, склады. Ни одной квартиры в радиусе ста метров. Питер молчал. Разглядывал потолочные балки на фотографии. Шесть метров. Можно плести. Много места — вертикального, горизонтального. Пространство. Инстинкт — тот, что раньше кричал и выл, — одобрил. Тихо, ровно, без истерики. Хорошее место. Высоко. Защищённо. Просторно. — Годится, — сказал Питер. — Отлично. Мебель — — Не нужна. Пока. Только холодильник. Большой. Пауза. — Промышленный? — Два промышленных. Перевозить одиннадцать арахнидов через ночной Нью-Йорк оказалось приключением. Питер готовил выводок весь день. Стрёкот, вибрации, объяснения. Переход. Новое гнездо. Вместе. Не разделяться. За мамой. Бен понял сразу — как всегда. Занял позицию впереди, рядом с Питером. Лидер. Разведчик. Мэри — слева, прикрывая фланг. Она делала это инстинктивно — Питер не просил. Просто — знала своё место в строю. Рик и Рэй — сзади. Тяжёлые, массивные, их хитин уже потемнел до густого коричневого цвета. Арьергард. Остальные — в центре. Нед и Майлз бок о бок. Джина несла свои паутинные украшения, бережно прижав к груди. Анна нервничала — пищала тихо, непрерывно, пока Харли не навалился на неё сбоку и не заурчал. Она замолчала. Положила голову ему на спину. Харли немедленно уснул — на ходу, переставляя ноги автоматически. Ричард шёл отдельно — чуть в стороне, чуть позади. Наблюдал. Все шесть глаз — в разных направлениях. Мониторил. Мэйби — на маминой груди. В перевязи из паутины, которую Питер сплёл утром. Мэйби смотрел на мир шестью огромными глазами и молчал. Впитывал. Ночь. Три часа. Луна за облаками. Они двигались по крышам. Питер впереди — паутина к дальнему зданию, проверка, сигнал. Бен — первый, перебегает, ноги стучат по гравию. За ним — остальные, один за другим, тенями, бесшумные. Почти бесшумные. — Нед, не ешь на ходу. Нед виновато спрятал за спину надкусанный кусок вяленого мяса, который стащил из запасов. Четырнадцать кварталов. Двадцать три крыши. Шесть пожарных лестниц. Два прыжка через улицу — широких, страшных. Бен прыгал первым — без колебаний, распластавшись в воздухе, паучьи ноги растопырены для баланса. Приземлялся мягко, разворачивался, ждал остальных. Мэри — следом. Элегантнее, точнее. Рик и Рэй прыгали одновременно — синхронно, как всегда, два тяжёлых тела в параллельном полёте. Нед прыгать боялся. Стоял на краю, все шесть глаз зажмурены, ноги поджаты. — Нед, — позвал Питер с той стороны. — Я поймаю. Нед открыл один глаз. Посмотрел вниз — восемь этажей пустоты. Закрыл. Майлз подошёл сзади и толкнул. Нед полетел — с визгом, все восемь ног растопырены, рот открыт. Питер поймал его паутиной в трёх метрах от крыши. Нед висел, раскачиваясь, и пищал. — Майлз, — строго сказал Питер. Майлз — невинное лицо, все шесть глаз распахнуты — стрекотнул. Он бы стоял до утра. Справедливо. Но всё равно. — Не толкай брата. Майлз перепрыгнул сам — легко, с переворотом в воздухе, чисто рисуясь. Приземлился, стряхнул с себя невидимую пыль. Как я, подумал Питер. Господи. Он ведёт себя как я в пятнадцать. Новое гнездо. Грузовой лифт вынес их на верхний этаж. Двери открылись — и одиннадцать пар глаз увидели пространство. Шесть метров до потолка. Балки — толстые, деревянные, идеальные для плетения. Кирпичные стены — шершавые, цепкие. Бетонный пол. Два промышленных холодильника в углу, гудящие тихо. Пусто. Чисто. Их. Бен сорвался первым. Взлетел по стене — мгновенно, жидким движением — и оказался на балке. Стрекотнул — восторженно, звонко. Высоко! Высоко! Мэри — за ним. Через секунду они уже гонялись друг за другом по потолку — восемь ног мелькают, хитин щёлкает по дереву. Рик и Рэй заняли дальний угол. Деловито, молча. Расселись, осмотрелись. Их территория. Джина нашла балку у окна — где свет мягче — и немедленно начала плести. Тонкие нити летели от её пальцев — уже не детские каракули. Узор. Сложный, красивый, с повторяющимися мотивами. Анна носилась по периметру, пища от возбуждения. Харли нашёл угол потеплее и заснул. Нед обнаружил холодильники и попытался открыть оба одновременно. Ричард стоял в центре зала. Неподвижно. Все шесть глаз двигались медленно, обмеряя пространство. Питер видел — физически видел — как в маленькой голове рождается новая карта. Майлз взобрался на самую высокую балку — под самый конёк крыши — и повис вниз головой. — Слезь оттуда! Майлз заурчал и остался. Мэйби — на маминой груди — смотрел на всё это молча. Маленькие руки сжимали мамину ткань. Потом — тихо, задумчиво: — Дом? Питер сглотнул. — Да, малыш. Дом. Они плели всю ночь. Не Питер — они. Он сидел в углу, прижав к себе Мэйби, и смотрел, как его дети строят гнездо. Бен задавал каркас — толстые несущие нити между балками. Мэри усиливала узлы, проверяла натяжение. Рик и Рэй тянули основу — тяжёлую, прочную, для пола. Нед — путался, ломал, переделывал, но не сдавался. Майлз плёл лестницы — вертикальные, спиральные, ведущие с балки на балку. Джина оплетала каждый стык ажурными связками, которые были одновременно прочными и красивыми. Ричард — не плёл. Ходил. Смотрел. Стрекотал — коротко, точно, командно. Сюда. Толще. Угол другой. Анна подносила нити — курьер, связной, вечно в движении. Харли спал на недоплетённом гамаке и периодически вносил непреднамеренный структурный вклад, переворачиваясь во сне и цепляя паутину ногами. К рассвету лофт изменился. Паутинная архитектура заполнила верхнюю половину пространства — многоуровневая, сложная, органическая. Гамаки-коконы на разной высоте — индивидуальные, каждый по размеру хозяина. Переходы, мосты, лестницы. Центральная платформа — большая, плотная, для общего сна. И — отдельный кокон, у самого потолка, в самом защищённом месте. Мамин. Питер поднялся по паутинной лестнице — ноги ступали по нитям как по ступеням — и лёг в кокон. Мягко. Тепло. Правильно. Одиннадцать малышей заползли следом. Привычно, быстро, каждый на своё место. Бен — справа. Мэри — слева. Мэйби — на груди. Все остальные — вокруг. — Добро пожаловать домой, — прошептал Питер. Через минуту — одиннадцать маленьких сердец стучали ровно. Через две — все спали. Через три — Питер тоже. Впервые за месяц — спокойно.

Первый гость

Мэй пришла на следующий вечер. С едой — разумеется. Три пакета. Мясо, рыба, фрукты. И оладьи. Стопка. Горячие. В фольге. Те самые — с корицей, по рецепту, который Мэй клялась никому не давать. Питер открыл фольгу, и запах ударил — прямо в ту часть мозга, которая была не паучьей, не инстинктивной, не материнской. Человеческую. Детскую. Запах субботнего утра, кухни в Квинсе, тёплых рук. Он впился зубами в оладью и застонал. — Когда ты последний раз ел нормальную еду? — спросила Мэй, и по её тону Питер понял, что вопрос риторический и ответ ей не понравится. — Определи «нормальную». — Не сырое мясо. — ... — Питер. — Маффины Тони. Неделю назад. Мэй посмотрела на него тем взглядом, от которого Питеру в четырнадцать лет хотелось спрятаться под кровать. Сейчас хотелось тоже. Но тут в разговор вмешался Нед. Нед унюхал оладьи. Нед хотел оладьи. Нед подполз к Мэй — все восемь ног стучат по полу, круглое лицо сосредоточено, главные глаза не отрываются от фольги — и сел у её ног. Посмотрел вверх. Открыл рот. — Не давай ему, он только что — Мэй дала ему оладью. Нед запихнул её целиком. Жевал — восторженно, с закрытыми глазами. Все шесть — зажмурены. Урчание — громкое, вибрирующее. — Мэй, он манипулирует — — Тише. Ребёнок голодный. — Он съел полкило говядины час назад! — Растущий организм. Нед открыл глаза. Посмотрел на Мэй. На оладьи. На Мэй. Стрекотнул. Ещё? Мэй дала вторую. — Мэй! Но было поздно. Остальные учуяли. Мэри спустилась с потолка — плавно, на паутинной нити — и приземлилась рядом. Майлз прыгнул с балки прямо на стол. Анна примчалась, пища на бегу. Рик и Рэй подошли степенно — бок о бок, тяжёлые, серьёзные. Сели. Ждали. Не попрошайничали — ожидали, как два маленьких телохранителя на обеденном перерыве. Джина подползла тихо и положила Мэй на колени паутинную снежинку. Подарок. Потом села рядом и сложила руки на груди — скромно. Мэй посмотрела на снежинку. На Джину. Погладила — осторожно, кончиками пальцев — тёмные волосы. Джина заурчала и прижалась к её ноге. Харли не пришёл. Спал. На новом гамаке. Вниз головой. Ричард — пришёл. Последним. Сел в трёх метрах. Не ближе. Наблюдал. Мэй посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом. Ричард выдержал. — Он на тебя похож, — тихо сказала Мэй. — На меня? — На твоего отца. Питер посмотрел на Ричарда. Тонкий, молчаливый, с глазами, которые видели всё и не показывали ничего. Учёный. Наблюдатель. Всегда чуть в стороне — не потому что не любит, а потому что так видит лучше. — Да, — прошептал Питер. — Похож. Ричард моргнул — все шесть глаз, медленно, по очереди. Потом встал. Подошёл — не к маме, не к бабушке. К столу. Положил перед Мэй новую карту. Не здания — квартиры. Каждая балка, каждая паутинная нить, каждый гамак. И — маленькие фигурки. Одиннадцать. Каждая — в своём месте. Узнаваемые — по размеру, по форме. И двенадцатая. Крупнее. В центре. Мама. И — тринадцатая. Новая. У входа. Баба. Мэй взяла карту обеими руками. Долго смотрела. Потом прижала к груди. — Спасибо, Ричард, — сказала она. Ровно. Твёрдо. Как будто благодарила обычного ребёнка за рисунок. Ричард стрекотнул — коротко, тихо, почти неслышно. Пожалуйста. Мэйби наблюдал за всем этим с маминых рук. Молчал. Думал. Шесть глаз двигались — быстро, от лица к лицу, считывая. Обрабатывая. Потом — вечером, когда Мэй уже уходила — он сказал: — Ба-ба при-дёт зав-тра? Четыре слова. Связное предложение. Вопросительная интонация. Три недели от роду. Мэй остановилась в дверях. Обернулась. — Да, малыш. Бабушка придёт завтра. И послезавтра. И каждый день. Мэйби кивнул. Человеческий жест — откуда? Подсмотрел у мамы. — Хо-ро-шо, — сказал он, и закрыл глаза. Мэй вышла. Питер слышал, как она остановилась за дверью. Как дышала — рвано, часто. Как прижала кулак к губам. Потом — шаги. Ровные. Твёрдые. Вниз по лестнице. Мэй Паркер не ломалась. Никогда.

Ночь

Они спали. Питер лежал в центре паутинного кокона, окружённый одиннадцатью телами. Привычное тепло. Привычный вес. Бен бормотал во сне — стрёкот, обрывки значений. Высоко. Быстро. Прыгать. Снилась погоня по крышам. Мэри вздрагивала — передние ноги дёргались, как у спящей собаки. Охотилась во сне. Нед причмокивал. Оладьи, вероятно. Мэйби лежал на маминой груди — невесомый, тёплый. Дышал ровно. Маленькое сердце стучало — быстро, как у птицы. Питер не спал. Он думал. Дом. Мэй. Тони. Еда. Безопасность. Но дальше? Что дальше? Они растут. Быстро. Через месяц Бен будет размером с подростка. Через два — взрослый. И тогда — что? Школа? Работа? Мир? Мир, который не готов. Мир, в котором люди боятся пауков. Обычных пауков — маленьких, безобидных. А тут — одиннадцать существ с человеческими лицами и паучьими телами. С шестью глазами. С хитином и клыками. Мир скажет — монстры. Питер сжал кулаки. Нет. Не скажет. Не позволю. Инстинкт — и разум — впервые ответили одинаково. Не позволим. Мэйби шевельнулся во сне. Маленькие пальцы сжали мамину ладонь. — Ма-ма, — прошептал он, не просыпаясь. — Я здесь, — ответил Питер. Город за окнами спал. Где-то выли сирены. Где-то кто-то кричал. Мир был большой, шумный, опасный. Но здесь — в паутинном коконе, на высоте шести метров, в окружении одиннадцати маленьких сердец — было тихо. Было безопасно. Было дом.