Слишком много лапок для одних объятий

Рост

Они росли как сорняки после дождя. На четвёртую неделю после вылупления Бен перерос крупную немецкую овчарку. Человеческая часть — торс, руки, голова — выглядела на восемь-девять лет. Угловатая, худая, с острыми локтями и коленями, которых не было. Вместо коленей — сочленение, где кожа переходила в хитин, где человеческое становилось паучьим. Граница размылась — раньше чёткая, теперь плавная, органическая. Лицо менялось тоже. Черты обострились. Скулы проступили — высокие, как у Питера. Главные глаза — большие, карие — стали выразительнее. Верхние пары — меньше, но ярче. Они светились в темноте. Все — светились. Одиннадцать пар маленьких огоньков в ночном лофте — Питер привык, но первый раз, когда он проснулся и увидел двадцать два светящихся глаза в темноте, его собственное паучье чутьё подпрыгнуло. Мэри вытянулась — стала длиннее Бена, тоньше, жилистее. Её паучьи ноги были самыми быстрыми в выводке. Она перемещалась по лофту стремительными рывками — замирала, срывалась, замирала — как стробоскоп. Рыжие волосы отросли до плеч. Она научилась заплетать их в косу — подсмотрела у Мэй. Рик и Рэй стали большими. По-настоящему. Их хитин потемнел до почти чёрного, затвердел, покрылся мелкими шипами вдоль спинных сегментов. Паучья часть — массивная, тяжёлая. Когда они ходили, пол вибрировал. Но лица — лица оставались детскими. Круглые щёки. Большие глаза. Рик улыбался часто — широко, открыто, показывая мелкие острые зубы, которые прорезались на второй неделе. Рэй улыбался реже, но когда улыбался — точная копия брата. Джина оставалась самой изящной. Тонкая, лёгкая, с хитином цвета мокрого песка. Она плела постоянно. Лофт покрывался её работами — ажурные панно на стенах, гирлянды между балками, крохотные фигурки, подвешенные на нитях. Не функциональное — красивое. Искусство. Мэй принесла ей цветные нитки — шерстяные, мулине, шёлковые. Джина замерла над ними на двадцать минут. Все шесть глаз — расширены. Маленькие руки перебирали мотки, как сокровища. Потом подняла голову и издала звук, которого Питер ещё не слышал. Благодарность. Чистая, звенящая, как колокольчик. К вечеру стена лофта украсилась полотном — метр на метр — из переплетённой паутины и цветных нитей. Абстрактное. Но если смотреть под правильным углом — одиннадцать маленьких фигур вокруг одной большой. Мэй сфотографировала и поставила на заставку телефона. Ричард не рос так быстро, как остальные. Не потому что слабый — другой. Его тело осталось тонким, вытянутым, с непропорционально длинными паучьими ногами. Но голова — голова компенсировала. На пятой неделе он начал читать. Питер обнаружил это случайно. Оставил телефон на столе — экраном вверх, открыта статья про паукообразных из Википедии. Ричард стоял над ним. Все шесть глаз — на экране. Неподвижный. Двадцать минут. Питер подошёл тихо. Заглянул через плечо. Ричард листал страницу. Пальцем. Аккуратно. Читал — или то, что было вместо чтения. Его глаза двигались по строчкам — главная пара слева направо, верхние сканировали страницу целиком, боковые следили за окружением. — Ричард? Стрёкот. Короткий. Не отвлекаясь. Тихо. Читаю. Питер сел рядом. Молча. Ждал. Через десять минут Ричард поднял голову. Посмотрел на маму. Потом — на телефон. Потом — на маму. Открыл рот. — Сте... стего... дифус, — медленно, по слогам, спотыкаясь на каждом звуке. — Думи-кола. Со-ци-альный па-ук. Мат-ри-ар-хальная ко-ло-ния. Он прочитал статью. Понял её. И — судя по тому, как он смотрел на Питера — понял, что это значит. — Это мы? — спросил Ричард. Первое полное предложение. Не «мама», не «еда», не «дом». Это мы. — Частично, — сказал Питер. Горло сжалось. — Вы — больше. Вы — новые. Ричард обдумал это. Долго. Шесть глаз — неподвижные. — Новые — это хо-ро-шо или пло-хо? Питер открыл рот. Закрыл. Как ответить? — Новые — это другое, — сказал он наконец. — Не хорошо и не плохо. Другое. И другое — нормально. Ричард моргнул. Все шесть глаз — одновременно. — Ма-ма тоже другая. — Да. Мама тоже другая. — И ма-ма — нор-маль-ная? Питер почти рассмеялся. Почти. — Мама старается. Ричард кивнул. Человеческий жест — подсмотренный, усвоенный, принятый. Потом повернулся обратно к телефону и продолжил читать. Мэйби говорил лучше всех. Это было неожиданно — и одновременно нет. Последыш, самый маленький, самый хрупкий, компенсировал размер разумом. Его словарный запас на пятой неделе — около трёхсот слов. Простые предложения, иногда — сложные. Вопросы — бесконечные вопросы. — Мама, почему небо голубое? — Рассеивание света. Молекулы атмосферы — — А ночью? — Ночью солнца нет, и — — А звёзды? Звёзды — это солнца? — Да, очень далёкие — — Как далеко? — Очень-очень — — Сколько? Питер закрывал глаза и думал: это карма. Это определённо карма. Мэй терпела то же самое. Он позвонил Мэй. — Он не замолкает, — сказал Питер. — Ага, — сказала Мэй. Он слышал улыбку. — Знакомое чувство. — Он спросил, почему вода мокрая. Почему вода мокрая, Мэй. Что мне ответить? — То же, что я отвечала тебе. «Потому что так устроен мир, малыш. Съешь оладью». — Это не научный ответ. — Питер. Тебе было четыре, когда ты спросил, почему гравитация. Не что такое гравитация — почему она существует. Я кормила тебя оладьями, пока ты не забывал вопрос. Это работало. — Он не забывает. Он запоминает всё. Пауза. — Тогда тебе понадобится больше оладий. Но не все росли легко. Анна — девятая — на шестой неделе перестала есть. Сначала Питер не заметил. Среди одиннадцати — кто-то всегда шумнее, заметнее. Бен лидировал. Мэри соревновалась. Рик и Рэй — везде. Нед — у холодильника. Майлз — на потолке. Анна была шумной — раньше. Пищала, суетилась, металась. А потом — затихла. Питер нашёл её в дальнем углу лофта. За холодильником. Свернувшаяся — паучьи ноги поджаты, человеческие руки обхватывают колени. Все шесть глаз — открыты, но пустые. Смотрели в стену. — Анна? Нет ответа. — Анна, малышка. Питер присел рядом. Протянул руку — медленно, как к испуганному зверьку. Коснулся хитина. Холодный. Слишком холодный. Она дрожала. — Анна, что — Звук. Тихий. Не стрёкот — всхлип. Человеческий, ломкий, мокрый. Она плакала. Питер не знал, что они умеют плакать. Слёзные железы — разве у паукообразных есть слёзные — неважно. Неважно. Его дочь плакала. Он сел рядом. Не хватал, не тащил. Сел. — Я здесь. Анна повернула голову. Медленно. Мокрое лицо — маленькое, искажённое. Шесть глаз — красные, припухшие. — Ма-ма. — Я здесь. Что случилось? Молчание. Долгое. Анна смотрела на свои руки. Человеческие — маленькие, с тонкими пальцами. Потом — вниз. На паучье тело. На восемь ног. На хитин. — По-че-му я та-кая? Мир остановился. — Какая? — спросил Питер, хотя знал ответ. Знал и боялся. — Не как ба-ба. Не как лю-ди. В те-ле-фо-не — лю-ди. Две но-ги. Два гла-за. Кра-си-вые. — Пауза. — Я не кра-си-вая. Она видела фотографии. Видео. На телефоне, который Питер оставлял в доступе. Люди — обычные люди — с двумя ногами и двумя глазами. И сравнила. И решила, что она — неправильная. Питер почувствовал, как что-то внутри него — глубокое, древнее, не инстинкт и не разум, а что-то третье — сжалось в раскалённый узел. Он подвинулся ближе. Обнял — осторожно, обхватив и человеческую часть, и паучью. Прижал к себе. — Послушай меня, — голос ровный. Спокойный. Хотя внутри — шторм. — Ты — красивая. Ты самая красивая девочка, которую я знаю. Твои глаза — все шесть — видят мир, как никто другой. Твои ноги — все восемь — несут тебя быстрее ветра. Ты — совершенная. — Но лю-ди — — Люди — другие. Не лучше. Не хуже. Другие. Помнишь, что сказал Ричард? Другое — нормально. Анна молчала. Думала. Слёзы ещё текли — медленнее. — Ма-ма лю-бит ме-ня та-кую? — Мама любит тебя любую. Всегда. Слышишь? Всегда. Анна прижалась теснее. Маленькие руки обхватили мамину шею. Паучьи ноги обвили торс. Лицо — мокрое, горячее — уткнулось в плечо. — Все-гда? — прошептала она. — Всегда. Они сидели так долго. За холодильником. В тишине. Той ночью Питер не спал. Лежал в коконе, окружённый спящими детьми, и думал о слове красивая. И о мире, который увидит его детей и скажет монстры. О том, что Анна — первая, кто задал этот вопрос. Но не последняя. Скоро спросят все. И он должен — должен — найти ответ до того, как мир ответит за него. Телефон. Сообщение Тони. «Брюс хочет встретиться. Лично. Говорит — важное открытие по генетике. Касается малышей.» Питер смотрел на экран. Ричард — спящий рядом — шевельнулся. Открыл один глаз. Нижний, правый. Посмотрел на маму. На телефон. На маму. Стрекотнул — сонно, тихо. Что? — Ничего. Спи. Ричард закрыл глаз. Питер набрал ответ. «Пусть приходит. Но — один. И медленно. И не трогает паутину Джины, она расстроится.» Ответ Тони — мгновенный. «Брюс или зелёный?» Питер представил Халка в их лофте. Паутина. Дети. Разрушения. «Брюс. ТОЛЬКО Брюс.» «Понял. Завтра в 10. Скажу ему не трогать искусство.» Питер убрал телефон. Закрыл глаза. Мэйби — на груди — тихо, сквозь сон: — Ма-ма не спит. — Мама думает. — О чём? — О завтра. Пауза. Маленькие пальцы сжали мамину ладонь. — Зав-тра бу-дет хо-ро-шо, — сказал Мэйби. Уверенно. Просто. Как факт. Питер поцеловал его в макушку — и только потом осознал, что сделал. Человеческий жест. Автоматический. Как дыхание. — Может быть, малыш. — Мэй-би, — сказал Мэйби. И Питер услышал — впервые услышал — что это не имя. Это утверждение. Может быть — значит да. Потому что я — Мэйби — и я здесь. Питер закрыл глаза. Двенадцать сердец стучали в темноте. И завтра — будет.